Наши любимые дети

— Хорошо ли мне живется при существующем политическом режиме? — переспросила Арина Родионовна. — Конечно хорошо. И с каждым днём всё лучше и лучше!

— Но почему? — изумленно спросил Пушкин.

— Потому. Ты вспомни, как раньше было. Вон, хотя бы при Павле Петровиче: шли люди на парад, и не знали – то ли их в звании повысят, то ли “полк, шагом марш в Сибирь” скомандуют — а парады тогда, между прочим, каждый Божий день устраивали. А сейчас (Арина Родионовна принялась загибать пальцы) – стабильность, прочные позиции на международной арене, несомненные успехи в национальной политике (в основном усилиями миротворческого корпуса Алексея Петровича Ермолова), бурное развитие высоких технологий – достаточно упомянуть революционные разработки братьев Черепановых; уверенный рост экспорта древесины, пеньки, сушёных грибов, соболиных шкурок…

— Соболиных шкурок? — неприятным голосом переспросил Пушкин. — А как же свобода? Ну меня за границу не пускают – это ладно. Но преследования по политическим мотивам – это как? А цензура?! Ведь здесь же ни одного честного и прямого слова не услышишь! А эти… телесные наказания? Вот я сейчас прикажу тебя высечь – оно тебе понравится?!

— Как милости вашей будет угодно, — с готовностью ответила Арина Родионовна, — коли высечь, то и высечь; я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки; почему ж не посечь?

Пушкин очень внимательно посмотрел на Арину Родионовну, на минуту задумался о чём-то, а после резко придвинул к себе лежащую на столе стопку бумаги и, обмакнув перо в чернильницу поспешно и яростно, раздирая лист вывел на верхней странице:

Вы правы, мудрые народы,
К чему свободы вольный клич!
Стадам не нужен дар свободы,
Их должно резать или стричь,
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.