Наши любимые дети

То, что теперь доподлинно известно как закончится его судьба, не должно вносить смущение. По крайней мере, меня это нисколько не смущает. Думаю, все прекрасно знали, что этим всё закончится – этот не молодой человек умрёт, будь он даже молодым. В чём же дело – точность страшит своей неотвратимостью? Каждый готов поверить в другой исход, каким бы он ни был. Расплывчатое знание даёт богатое поле для маневров, точность – узкий коридор.

 Отсюда все конфликты между верой и знанием. Хотя, правильнее сказать – между их детищами: религией и наукой. А самим им противоречить не в чем. Во-первых, они отвечают за разные масштабы сознания. Во-вторых, именно совместное их существование по соседству приводит к рождению спорщиков. Возьмите веру, обратите её к конкретным предметам и получите знание о них – это религия. Наука же, процесс попросту обратный: набравшись знаний о вещах, покажется ясным, как устроен мир – и вот Вам вера. Крайности эти родом из страха перед мощью стихии, её непонимания и гордостью познающих, но познавших достаточно. Иллюзии. Причём, на сегодняшний момент, равнозначные.

Что же до моего забегания вперёд, то не понятно, как Вы забыли, или вернее игнорировали в памяти предыдущие метаморфозы. Ах, как всё-таки никчемны сомнения по сравнению с предметами их вызвавшими. И тогда причины событий справедливо уступают первенство сути. Вся жизнь – одно воспоминание о ней. Когда делишься им, хоть бы и с самим собой, можешь приукрасить, но не больше. Что можно изменить в один момент? А иного в руках мы не имеем. Будущее – грёзы, прошлое – воспоминание. Если между ними что-то и есть, то оно неуловимо. От того то хорошая жизнь это сочетание твёрдой памяти и здравого ума, пытающегося увидеть перспективу. Что до моей, то она воспоминание. Относитесь к ней так.

Память меня не подводит. Он ещё какое-то время сидел один, неподвижный и пустой. Пока его холодный взгляд не обратил на себя внимание прохожего. Интерес. Неудобство. Боязнь. Ужас. Потом какие-то люди возникли сами собой. Происходящее и его участники имели такой серьёзный вид, будто от них что-то зависело. От них не зависело уже ничего. Может это и внушало серьёзность. Преступник панически совершает проступок, но вдумчиво заметает следы. Человек рождается и всю жизнь думает, что главным событием будет смерть, она кажется более подвластной. Но нет. Что же до сознательного ухода из жизни – он не более сознателен, чем катастрофа, насилие или старость. Так как вызван внешними обстоятельствами. Каждый из нас – временный продукт всего остального мира. Нет ничего более случайного и неожиданного для человека, чем начало и конец.

Отпущенное время – самая большая и самая недоступная рамка, за ней следуют другие, их порядок интересен мне куда меньше чем их наличие. Допустим, это: сутки, местонахождение, общественное устройство и мнение, собственная неуверенность, тело. Пожалуй, их куда больше, но дело не в этом. Дело в свободе и освобождении от них – первое, как и слово его выражающее, статично, второе – динамично. Кажется, свобода – это выход за рамки, их преодоление или разрушение. Но это поступок, вернее действие. А действие, даже проявляющееся в его отсутствии, то есть «бездействие», имеет временную продолжительность. Всё, что не подвластно времени уже мертво. Чувство, напрямую порождённое действием, также должно страдать временностью. Значит, эта свобода хаотична, временна и не управляема. Что самое страшное – не всегда ощутима. Понять бессмысленность выхода за какие-либо рамки – значит преодолеть одну из них. Цикл замкнулся грустно и безысходно.

Нельзя выбирать между голодом и сытостью, только путь от одного к другому. Цели и факторы, ограничивающие их достижения – стороны одной монеты. Подкидываешь и ловишь, пока летит, стороны сменяют друг друга. Упадёт, станет видна только одна, а монета всё та же, у неё есть вторая, увидеть которую теперь мешает какое-то упрямое внутреннее чувство. И только, но оно сильное.

Мой знакомец всегда представлялся мне старым добряком. На один из праздников такие наряжаются в шубу с мехом яркую и пушистую, дарят сладости и подарки, доставая их из своего бездонного мешка, улыбаются, гладят по голове и постоянно восклицают: «Хо-хо!» В детстве всё это пронизано добротой, потом она плавно сменяется глупостью, почти презрением.

Читайте также

Последние новости