Наши любимые дети

Самозабвение это тоже паталогия. Самозабыться, забыться в себе. Раствориться в моменте, посвятиться полностью тому, что делаешь. Но результат этого действия. Пропорционален ли результат сподвигшему на него вдохновению? Очнется ли оно, забинтованное в слова, от моего наркоза, чтобы другого, абсолютно другого, чужого человека одним взмахом, одним волнистым словом перенести во времени и пространстве и поместить в меня.
Ночью силуэт телевизионной антенны на соседской крыше кажется летящим ангелом.
Он будто подвешен к голому ветвистому дереву, как большая рождественская лампа. Будь антена прикреплена под другим углом и он бы мог казаться повешенным. Но как буква «д» придает этому слову вертикальной устойчивости, так и его угол идеален для полета, несколько устрмленного вверх. Если сменить ракурс, то у ангела заметно удлиняется шея и он становится похож на грузного гуся. Поэтому хочется сидеть не меняя позы о время от времени смотреть на яркий фонарь, чтобы не слишком привыкать к темноте и оставаться во власти иллюзии.
Умение продумывать заранее не оставляет места для случайностей. Еще на налитый кофе проливается на важные документы, еще не упавший нож втыкается в персиковую мякоть детской руки. Все меньше неопозноваемых контуров и незнакомых фактур. Вслепую по крупной вязке свитера определяется его болотный цвет, детали конструктора конвеерными движениями раскладываются по коробкам. Тем удивительней этот ангел на фоне знакомых силуэтов домов и деревьев. Логика дает трехсекундую передышку, перед тем заработать с новой силой, открывая новые пласты в базе данных и напрягая зрение. Но и этого короткого перерыва достаточно, чтобы произошло чудо, которое даже рассеившись, будет продолжать существовать.
На следующий день я смотрю на эту антенну, распустившуюся рукотворным металлическим цветком с далеко выставленной тычинкой и знаю, что вечером она снова покажет мне свою секретную сущность, о которой знаю только я и теперь уже буду знать всегда.
Придумывать сравнения это попытка заставить реальность, как равнодушную мать, играть в прятки. Наделять звуки цветом, запахом, формой. Поиск символики, скрытого смысла и системы соответсвий.
Нота ля третьей октавы – алая. Как только, что брызнувшая кровь. “Scarlet”, - говорю я своим студентам, не добавляя, что ее проецированность, готовность к боли говорит мне о самоубийстве.
Ля первой октавы цвета старой крови, одной ее капли. Она еще не запеклась, но уже свернулась.
“Burgundy”, - говорю я им, хотя этот цвет можно назвать только цветом старой крови.
Узнав, о чьей-нибудь сильной ассоциации, я уже не могу забыть о ней. Так до Элизабет, моей 8-летней соседки, «соль» была просто зеленой. А теперь еще и вельветовой.
Кажется моя «А» поменяла цвет после того, как я увидела обложку к алфавиту Набокова. Я испугалась этого и не купила ее. Гаммы Римского-Корсакова и Скрябина благополучно перепутались, как шелковые цветные ленты и не влияют ни на ре первой октавы – желтую, глянцевую и круглую, как яичницу-глазунью, ни на до диез второй октавы – белый, шифоновый, прозрачный, как фата невесты, ни на Фа Мажор, который несмотря на фа цвета адмиралского кителя , сам фиолетовый и темно-зеленый, бархатистый и нежный, как фиалки на подоконнике у моей бабушки. Наверное поэтому Фа Мажор – самая грустная гамма из всех мажорных гамм.
Мне нравятся миниатюрные подобия вещей – брелки, кукольные домики, макеты городов, а также вещи выдающие себя за другие – свечки в виде конфет, конфеты в виде елочных игрушек.
Мне с детства нравится многочисленность маленьких подобных, но не одинаковых предметов. Я ощущаю в их похожести и различии генетическую закономерность и мне становится комфортней. Как будто семейка нэцки и одинаковые, но разноцветные (бордовая –точка отправления, зеленая – с маминого плаща, коричневую подарил мальчик) пуговицы положительно отвечают мне на вопрос, который я еще не могу сформулировать.
Я не умею отличать право и лево, но точно определяю время без часов. Я вижу слова цветными. А в живописи предпочитаю графику. Не умея фантазировать, я умею зорко наблюдать. Я ищу слова наощупь, перебирая пальцами. Сочиняя стихи, я жестикулирую. Я запоминаю имена по цвету и материалу. Мне странно, что не все находят очевидным то, что цифра четыре цвета ноты фа, но чуть более электрик. Три – розовая, соль соотвествует семи, хотя оттенок цифры более салатовый. В имени Кайтлин сочетание велюра и ржавчины. Я все время нахожусь в сотоянии двойного перевода – предмет в слово, слово в ощущение. Первоначально все взвешивается на стихи, переплавление образа колибри у кормушки в короткие строки, вырезка колонки из вселенской газеты, приклеивание крошечной алмазной крошки к деревянной щеке статуи девственной Марии.
Но вдохновение жестоко, выпрашивать у него стихи – цедить пустую грудь, проза – целование сосков. Самозабвенно, отгораживая посторнние шумы и раздражители, погружаясь в собственное ощущение - минутная надежда на излеченную импотенцию.

Последние новости