Наши любимые дети

Вальтер Фабер - носитель подчеркнуто технократического мировосприятия, но его профессиональная успешность и компетенция почти комически противопоставлена полной наивности во всем, что касается отношений между людьми. Его собственный внутренний мир также остается для него загадкой, он не делает попыток ее разгадать. Мир в представлении Фабера есть, в сущности, механистическая Вселенная, где человек играет роль не более чем бесстрастного стороннего наблюдателя. Такую Вселенную можно изучать и анализировать, но сам изучающий субъект вынесен за пределы любой возможной рефлексии.

Это повесть о не-встречах и не-разговорах. Длительный внутренний монолог Фабера ничуть не приводит к раскрытию и пониманию, напротив: идет систематическое забалтывание главных тем, настоящая Хайдеггеровская болтовня (Gerede). Это история борьбы человека с важнейшими вопросами: эти вопросы постоянно встают перед ним практически в открытой форме, они разбросаны по тексту в виде "напоминающих знаков". Демон Сократа настаивал в последние дни перед казнью: "Сократ, посвяти себя музам!". Похоже, Сократ не слишком преуспел в понимании этого императива, но он хотя бы попытался. Фабер же настойчиво игнорирует гораздо более однозначные требования своего демона: "memento mori, Фабер, задумайся о своей смерти!" Конечно, это призыв заняться, наконец, анализом своей собственной жизни - но все так запущено, что в такой прямой форме он уже не будет распознан адресатом. Демон прибегает к классическим "уловкам духа": крушение самолета, самоубийство Иоахима, появившиеся боли в желудке... Невротическое желание побриться, преследующее Фабера в не самых подходящих для этого местах тоже является знаковым: демон представляет его самому себе как покойника, на котором все еще растут волосы. Борода повешенного, отмеченная, но не осмысленная Фабером - еще одно указание. Попытки демона подтолкнуть героя к саморефлексии оказываются тщетными. Вместо понимания (Verstehen) - ограниченное любопытство (Neugier) (Фабер остается глух ко всему, что не имеет прямого отношения к технике, "гуманитарные" же объекты отвергаются как неинтересные, на самом же деле - они опасны: от созерцания художественного произведения полшага до попытки понять, что хотел сказать его создатель, а значит, и до той самой рефлексии, которой герой систематически избегает), вместо разговора (Rede) - молчание или бессодержательная болтовня (Gerede). Характерны остающиеся без ответа, игнорируемые вопросы "собеседников" - Ханны и Вальтера, еще более характерно то, что они, в сущности, не так уж и настаивают на ответах. Нет так нет, не привыкать...

А ведь это люди, чьи жизни переплетены настолько тесно, скованы такими прочными кармическими цепями, что познание их отношений друг с другом почти не отличается уже от понимания самого себя. Тут-то, казалось бы, и поговорить - но этого, конечно, не происходит. Возможно, именно по причине этой почти непредставимой близости. Право, со своим случайным попутчиком во время первого полета Фабер имел более продуктивные беседы, чем с той единственной женщиной, через которую у него был когда-то шанс приблизиться к смыслу своего собственного существования.

Напротив, значительные силы тратятся именно на избежание настоящего разговора. Демон прибегает практически к запрещенному приему: однако даже такое сильнейшее средство, как психологический шок (как выясняется, напрасно ожидаемый) от осознания инцестуозной связи с собственной дочерью не приводит ни к какому ощутимому результату. Человек Беспомощный действительно не способен ни на какие движения в сторону осознания своего бытия. Разумеется, бытия, ведущего к смерти - но к своей смерти, умереть которой можно только прожив свою жизнь.

Наконец, "они" приходят за ним. Они - это неудовлетворенные демоны самопознания, они пришли за своей добычей: душой человека, не попытавшегося понять, зачем ему дана эта душа...

Читайте также

Последние новости