Наши любимые дети

Г л а в а     п я т а я

Летом 1944г. По вызову мамы я возвратилась в Ленинград –без вызова в город не пускали, он был на военном положении. На улицах было непривычно пусто. Очень мало прохожих, еще меньше машин, полупустые трамваи, разрушенные дома. Но с каждым новым днем город оживал, поднимался из руин, молодел и веселел, смывая со своих величественных камней остатки блокадного ужаса.

Наш дом разбомбили, мы получили квартиру на той же улице Воинова, но ближе к Смольному монастырю. Дом , в котором нам предстояло жить, был военведовский , построенный в 20-е годы, состоял из нескольких корпусов с маленькими неудобными квартирками. У нас были 2 комнаты, смежные, вытянутые в длину, маленькая кухня, туалет, ни душа, ни ванны, только кран с холодной водой.

Не было парового отопления и газа. Отапливались печуркой, сложенной собственными руками, т.н. времянкой, а пищу готовили на керосинке. Но несмотря на ве эти неудобства, мы были счастливы – большинство людей ютилось в коммуналках, а у нас была отдельная квартира – неслыханная роскошь по тем временам.

Всюду бегали крысы – дома, в школе, в кинотеатрах, кошек и собак только-только стали завозить – в блокаду они либо были съедены, либо погибли. Даже когда у нас дома появилась кошка, крыс не убавилось. Но они боялись кошки, а она их.  Все равно мы были счастливы.

 Школа, в которую меня записали, ничем не отличалась от остальных таких же районных школ. В том 1944 учебном году ее сделали из семилетки десятилеткой, и самый старший класс в ней был 8-ой. Мы были вторым выпуском.

Педагоги или начальство из РОНО(районный отдел народного образования) сразу же начали с ошибки: всех вернувшихся из эвакуации объединили в один класс 7-й второй. Забыла сказать, что школа была, как тогда полагалось, женской.  Девочки нашего класса обладали отличными табелями ( в эвакуации намного по уровню развития превосходили местных ребятишек). Мы были бойкие, независимые, скорее похожие на мальчишек сорванцов, чем на пай-девочек. А параллельный класс состоял из тихих вежливых учениц, женственных и хорошо одетых.

 Оказалось, что мы очень отстали от местных школьных требований, отметки снизились. Мы стали как бы детьми второго сорта. На нас смотрели, как на тугих хулиганок.

Естественно, мы " ощетинились". Перестали заниматься, устраивали соревнования, кто получит больше двоек, сбегали с уроков. Примыкающий к нашему дворику Смольнинский парк стал нашим любимым местом, но попасть туда было не просто – он охранялся, ведь там находился главный партийный центр города.  

В общем, мы стали в школе персонами нон грата и оказались в оппозиции, заняв круговую оборону. А надо сказать девочки наши были очень неординарными, каждая – личность. К концу года отметки наши выровнялись – поневоле пришлось взяться за ум – тем, кто не успевал, грозил техникум, а большинство из нас не мыслили себя без высшего образования. Конечно, те кто был послабее, отсеялись, но большая(и без ложной скромности), лучшая часть класса была переведена в 8-й.

В новом классе нас соединили с 7-м первым , и мы стали заниматься вместе,теперь мы были на равных и все разногласия остались в прошлом.

 О школе воспоминания противоречивые. Были учителя плохие, были никакие, но судьба подарила нам и очень хороших педагогов. Первый среди них – недолго проработавший у нас – молодой литератор Кирилл Михайлович Палей. Он впервые отнесся к нам как к личностям, обращался на "Вы", задавал взрослые вопросы, ориентируясь на понимание, а не на субрежку. Прежние "литераторши" снисходили до нас, вопрошая: "Девочка Ранис, расскажи нам образ Фамусова с цитатами".

А как говорил Кирилл? "Расскажите мне, пожалуйста, о сложности психологических коллизий .. " Мы вырастали в собственных глазах, читали дополнительнуюлитературу. Мы не могли ему отвечать кое-как. Преподавал он по институтской системе – лекции, на следующий день опрос, раздавал темы докладов по пройденному материалу, тык, чтобы была не просто раскрыта тема, а ясна позиция докладчика, его собственная точка зрения. Он учил нас думать и не бояться выражать и отстаивать свое мнение.

Например, мы писали сочинения о том, что произошло с Чацким после отъезда в Москву и т.д. На его уроках было страшно интересно. В результате весь класс "заболел" литературой.

Все что-то стали сочинять. Полкласса записалось в творческую студию при Дворце пионеров. Правда, одновременно эти же "литераторы" c боем взяли штурманский кружок. Говорю с боем, потому что нас долго отговаривали, дескать,  не девичье это дело "фордевинды" и "байдевинды". Вскоре из студии почти всех отчислили, как бесталанных. Меня, единственную, оставили, что, конечно, льстило моему самолюбию. Однако, я не могла оторваться от коллектива и боялась оставаться в студии одна – мы там были самыми младшими и неуютно чувствовали себя в окружении десятиклассников, которые писали, отличие от нас, вполне взрослые стихи. Некоторые строчки помню и сейчас: "И по осколкам собирал твои расколотые руки…", или " Только знаешь, что не нужен мне он, твой балкон совсем не для поэтов, если даже влезу, как Ромео, ты меня не встретишь как Джульетта…" Это были стихи о любви, а наши творения казались на их фоне детским лепетом. В общем, из студии я ушла вместе со своими подругами. Теперь, понятно, жалею, может быть все сложилось бы иначе – и жизнь и профессия.

Читайте также

Последние новости