Наши любимые дети

В одной из первых сцен "Бориса Годунова" Григорий, еще не никак не связывающий себя с убитым царевичем и не имеющий представления о мощи и неумолимости только начинающей разворачиваться роковой последовательности событий, в которой ему предстоит сыграть роль, на первый взгляд кажущуюся главной, но в действительности - второстепенную и по этой, отчасти, причине, одну из наиболее трагических, видит пророческий сон. Так он пересказывает его Пимену:

...Мне снилося, что лестница крутая
Меня вела на башню; с высоты
Мне виделась Москва, что муравейник;
Внизу народ на площади кипел
И на меня указывал со смехом,
И стыдно мне и страшно становилось -
И, падая стремглав, я пробуждался...

Этот сон не предостерегает - он предписывает и повелевает, ибо все уже решено, будущий Лжедмитрий взвешен и найден, увы, очень легким. Легким, как тот прах, в который он вскоре превратится после короткого периода своего блистательного, но иллюзорного возвышения. Трудно быть "царем на Москве", тяжела шапка Мономаха, безжалостен Третий Рим к тем, кто дерзает царствовать над ним - много желающих, но мало избранных...

Это сон, в котором судьба, в качестве эфемерного жеста снисхождения, показывает тому, кто назначен быть ее инструментом, в чем именно состоит его роль, о которой он еще не догадывается, которую никогда не принял бы и которую вряд ли даже способен осознать.

Наверное, почти не удивительно, насколько близок по форме и по способу выражения внутреннего напряжения сознания, отчаянно силящегося постичь смысл увиденного и спастись, уберечься от таинственной и неясной, но такой очевидной в своей реальности угрозы, сон Понтия Пилата из либретто к "Jesus Christ Superstar":

...And next the room was full
Of wild and angry men
They seemed to hate this man
They fell on him and then disappeared

Then I saw thousands of millions
Crying for this man
And then I heard them mentioning my name
And leaving me the blame...

Почти тот же ритм, почти такой же размер... их даже можно было бы положить на одну и ту же музыку. И та же безнадежная неотвратимость: ты взвешен, "мене, текел, фарес", ты проклят перед людьми из города, воплощающего средоточие трансцендентности, место Священного в профанном окружении, Вечный Иерусалим, даже если он на некоем витке спирали постоянного Возвращения называется Москвой.

Наверное, удивляться не стоит - но я все же удивлен. Не думаю, что Тим Райс читал Пушкина (хотя почему бы и нет?...), но последний уже, в сущности, нашел для этого подходящие и неисчерпаемые в своей таинственности слова. Его коротенькая "Заметка о "Графе Нулине" " (в которой речь идет, впрочем, отнюдь не о каком-то графе, а о гораздо более серьезных и небезопасных вещах) заканчивается так: "Бывают странные сближения."

Это верно.

Последние новости