Институт благородных девиц.

Кто же будет у нас следующей? Наверное, она из самых известных - Нелидова, Катенька Нелидова

Ее в институте считали дурнушкой. Смуглый цвет лица тогда считался серьезным недостатком, "смугла как жук", "благородной осанки, но короткого роста". "Малявка, "- иак звали ее не только подруги, но и сама императрица. Но личико ее дышит лукавством и умом. "Весьма умная, она была отвратительно нехороша собою", - пишет о ней Глафира Ржевская, настроенна весьма недоброжелательно по отношению к бывшей подруге по первому выпуску. Да, эта девушка была такова, что ее либо искренне любили, либо жгуче ненавидели, тем более в царствование Павла Петровича она одно время играла при дворе довольно заметную роль.
Итак, родилась Екатерина Ивановна Нелидова в декабре 1758 года в смоленской деревни Климятино, в семье армейского поручика. Проведя раннее детство в родной деревне, шестилетняя Катя была привезена в Петербург. Мать понимала пользу образования и решила отдать старшую дочь в недавно открывшийся институт.
Среди подруг Катенька выделялась своим необыкновенным артистизмом. Все восторгались, как писала Екатерина, "живостью ее игры на сцене". Наверное, именно поэтому на картинеЛевицкого она изображена во время исполнения знаменитого менуэта из оперы Перголезе "Служанка-госпожа".

Как ты, Нелидова, Сербину представляла,

Ты маску Талии самой в лице являла,

И, соглашая глас с движением лица,

Приятность с действием и с чувствиями взоры,

Пандолфу делая то ласки, то укоры,

Пленила пением и мысли и сердца.

Игра твоя жива, естественна, пристойна;

Ты к зрителям в сердца и к славе путь нашла —

Нелестной славы ты, Нелидова, достойна;

Иль паче всякую хвалу ты превзошла!

Не меньше мы твоей игрою восхищенны,

Как чувствии прельщены

В нас

Приятностью лица и остротою глаз.

Естественной игрой ты всех ввела в забвенье:

Всяк действие твое за истину считал;

Всяк зависть ощущал к Пандолфу в то мгновенье,

И всякий в месте быть Пандолфовом желал.

Интересно, что это стихотворение написал будущий муж ее товарки по первому выпуску А.А.Ржевский.
"Разговор ее при совершенной скромности, отличался остроумием и блеском", - вспоминал Николай Саблуков. В жизни Катенька отличалась скромностью и серьезностью, выплескивая всю свою живость и лукавство на сцене. Но и защитить себя от нападок умела: ее язычок был остр как бритва.
В 1776 г. Нелидова была определена фрейлиной к супруге наследника престола. Однак великая княгиня Наталья Алексеевна скончалась от родов, и Екатерина Ивановна вместе с тремя другими вновь назначенными фрейлинами стала служить его второй жене - Марии Феодоровне.

в.к. Наталья Алексеевна в.к. Мария Феодоровна

Поначалу наследник, привыкший любоваться хорошенкими личиками, относился к фрейлине Нелидовой не особо доброжелательно. Он считал ее "злой", т.к. она порой осмеливалась делать нелицеприятные замечания.
Екатерина Ивановна, находясь придворе, быстро повзрослела, стала относиться к императрице без особого пиетета, Ей было жаль отстраненного от всех государственных дел, опутанного сетью интриг наследника.
И понемногу тот начинал находить успокоение в беседах с умной фрейлиной, котораястаралась удержать его от опрометчивых поступков. надо сказать, и сама великая княгина призывала Нелидову на помощь, когда мужем овладевали вспышки беспричинного гнева. Она не боялась вызвать недоброжелательство наследника, т.к. знала, что действует для его же блага.
Естественно, подобная близость порождала разные слухи. Ее упрекали в интриганстве. Понемногу Мария Феодоровна перестала видеть в Нелидовой союзницу, Стала ревновать. Глафира Ржевская в своих мемуарах пишет, что подруга Марии Феодоровны стала вербовать людей в "партию великой княгини"... Автор мемуаров явно недолюбливчает Нелидову, но при этом отмечает, что когда поговорила откровенно с ней и высказала свой образ сыслей, тана нее не рассердилась, да и великий князь был по-прежнему доброжелателен. Поэтому стоит критически отнестись к обвинениям Нелидовой в том, что она сеяла раздоры среди придворных.
Говорили также и о том, что Нелидова стала фавориткой наследника. Отсюда, кстати, и проистекала ревность Марии Феодоровны. Однако Павел Петрович неоднократно утверждал, что их отношения не выходят за рамки дружеских. Вот, например, что он писал императрице во время своей тяжелой болезни: "Мне надлежит совершить пред вами, государыня, торжественный акт, как пред царицею, моей матерью, — акт, предписывающий мне моей совестью пред Богом и людьми: мне надлежит оправдать невинное лицо, которое могло бы пострадать, хотя бы негласно, из-за меня. Я видел, как злоба выставляла себя судьею и хотела дать ложные толкования связи, исключительно дружеской, возникшей между m-elle Нелидовой и мною. Относительно этой связи клянусь тем Судилищем, пред которым мы все должны явиться, что мы предстанем пред ним с совестью свободною от всякого упрека, как за себя, так и за других... Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба священная и нежная, но невинная и чистая. Свидетель тому Бог".
Нелидова же утверждала в одном из писем к Павлу петровичу, что относится к нему как к ... сестре.
Она заступалась за обиженных, смягчала, как могла, крутой нрав Павла, но никогда не просила ничего для себя. Его подарки и знаки внимания ей были скорее тягостны, чем приятны. В этом сходятся все: ее друзья ее и недоброжелатели.
Характерна сценка, описанная полковником Н.Саблуковым: "Как-то раз, в то время, когда я находился во внутреннем карауле, во дворце произошла забавная сцена. Офицерская караульная комната находилась близ самого кабинета государя, откуда я часто слышал его молитвы. Здесь стоял часовой, который немедленно вызывал караул, когда император показывался в коридоре. Услышав внезапно окрик часового: "Караул вон!", я поспешно выбежал из офицерской комнаты. Дверь коридора открылась настежь, и император, в башмаках и шелковых чулках, при шляпе и шпаге, поспешно вошел в комнату, и в ту же минуту дамский башмачок, с очень высоким каблуком, полетел через голову его величества, чуть-чуть ее не задевши. Император через офицерскую комнату прошел в свой кабинет, а из коридора вышла Екатерина Ивановна Нелидова, спокойно подняла свой башмак и вернулась туда же, откуда пришла..."
Интриги и сплетни вынудили Нелидову просить разрешения у императрицы Екатерины покинуть двор и переехать в Смольный, при этом она заметила, что возвратится в Смольнфый с сердцем таким же чистым, с каким она его оставила. Павла Петровича это решение глубоко поразило, и он отговорил фрейлину от такого шага.
Однако спустя полтора года Екатерина Ивановна все-таки перехала в Смольный монастырь. Одному из своих знакомых она писала: "Вы забываете, что благодаря доброте нашего друга, у меня прекрасная библиотека, у меня моя арфа, мои карандаши, все предметы, которые так хорошо служили мне к развлечению в моменты, когда мне приходилось страдать... Я не буду так недовольна, как вы думаете, порвав несколько связь с светом, который не умел или скорее не хотел отдать мне справедливость. Я оценила уже, чего он стоит, и мое сердце уже научилось не ставить своего счастья в зависимость от его суждений. Мне хорошо известно, что и при настоящем случае я не избегну его злобы и толков, большею частью развращенных, но я не хочу даже знать их. Я чувствую себя настолько выше их, что всего менее интересуюсь ими". Несколько раз бывшая фрейлина все же посещала наследника и его супругу в Павловске. Отнлшения с Павлом стали заметно хуже, а с его супругой они, наоборот, сблизились.
После смерти Екатерины II Мария Феодоровна стала шефствовать над Смольным институтом. В первый же свой визит туда она увиделась с Нелидовой. Сама императрица вспоминала об этом свидании так: "Сегодня исполнилось два года, как Вы впервые меня посетили; помните ли Вы все подробности этого свидания? Они запечатлены в моем сердце, но я останавливаюсь только на утешительном размышлении, что я приобрела в этот день доброго, нежного и верного друга. Господь милосердно сохранил мне его, и мое сердце навсегда принадлежит этому другу".
Действительно, дружба этих женщин осталась нерушима. Так, Нелидова присутствовала на коронации Павла I в Москве, куда привезла семь вышитых воспитанницами Смольного знамен.
Отношения же с императором были сложными. Нелидова не желала, чтобы ее осыпали милостями, ей было пожаловано лишь звание камер-фрейлины. Но она по-прежнему заступалась за невинно пострадавшись и стремилась смягчить гнев императора, чей нрав становился все хуже, тем более, что все большее влияние на него приобретал бывший брадобрей Кутайсов, не любивший Екатерину Ивановну. Примерно в это время фавориткой Павла I стала молоденькая Анна Лопухина, дочь московского сенатора.
Он начал холодно относиться к императрице, а также и к своему другу нелидовой, которая пыталась помирить его с Марией Феодоровной, которую супруг решил сослать в Холмогоры.
Из-за гнева императора Екатерине Ивановне пришлось выехать из Петербурга и жить в замке Лоди близ Ревеля.
После трагической гибели императора Павла Нелидова очень изменилась."Волосы ее поседели, лицо покрылось морщинами, цвет лица сделался желтовато-свинцовым, и глубокая печаль отражалась на этом, прежде столь улыбавшемся лице".
Как вспоминала о Нелидовой смольнянка В.И.Анненкова, "личность эта страстно интриговала воспитанниц своею таинственной загадосчностью и почетом, которым окружали ее институтское начальство и вся царская фамилия. Словно теперь вижу я, как крадется вдоль стен во время наших экзаменов странное маленькое существо в сером платье..."
Она редко выезжала из Смольного. Пережила бывшая фрейлина и Марию Феодоровну. К этому времени почти все о ней забыли. Однажды в Смольный приехал Николай I и посетил бывшую фрейлину своей матери. Это вызвало большой шум в обществе, к Нелидовой, коль скоро она оказалась в милости, потянулись с визитами.
"В этот последний период ее жизни, — писал князь Лобанов-Ростовский, — нельзя было не уважать ее за образованный, своеобразный и пылкий ум; нельзя было не пленяться ее беседой, когда она находилась в добром расположении духа".
Екатерина Ивановна Нелидова скончалась 2 января 1839 года восьмидесяти лет от роду на руках своей племянницы княгини Александры Александровны Трубецкой, женой Никиты Сергеевича Трубецкого, брата декабриста.

Институт благородных девиц.

Итак, первый в России институт для девиц благородного происхождения открыт.

Так как целью его создателей было воспитание новой породы людей, это было училище закрытого типа.
Начиная с пяти-шести лет (возраст, который служил гарантией того, что девочки еще не испорчены окружавшей их невежественной средой), они воспитывались в строгой изоляции от дома, которая прерывалась лишь в дни свиданий с родственниками, проходившими под бдительным надзором персонала училища. Эти «казенные затворницы», как назвал их Александр Бенуа, чаще видели императрицу и придворное общество, чем своих близких. Но были у них и встречи с выдающимися деятелями русской культуры. От остального мира, в том числе и от родительского влияния защищали стены Смольного.
При Екатерине II в институт принимали совсем малюток, девочек шести лет, и они оставались за его стенами в течение 12 лет. Только по окончании обучения родители приезжали в институт, чтобы забрать уже взрослую девушку.
На все время обучения девочка поступала в распоряжение классной дамы. Это была ее наставница, призванная заменить ей отсутствующую мать. В обязанности классных дам входил контроль за воспитанницами: их поведением, гигиеной, за соблюдением распорядка дня и этикета.Каждый возраст носил платья особого цвета. Младшие институтки при Екатерине II назывались «кофейными» и носили платья коричневого цвета. Второй возраст назывался «голубым» и платья были голубого цвета. Третий – «серым»; старший, выпускной, носил белые шерстяные платья и назывался «белым». Впоследствии, как непрактичные, их заменили на зеленые, но традиция называть класс «белым» оставалась во всех учебных заведениях.
В одинаковых одеждах все девушки были похожи друг на друга, т. е. на время учебы уравнены в правах. Сами воспитанницы отмечали: «Бедные, богатые – все сливались в одну толпу, все были совершенно равны. Слияние это было настолько полно, что никто у нас не знал, кто родители подруги». По крайней мере, так было на первых порах.
Все воспитанницы страдали от жесткого распорядка дня. Утро у институток начиналось в 6 часов утра: нужно было быстро встать и идти умываться. «Ничто так дурно на нас не действовало, как звон колокольчика ранним утром. Мы вставали не в ту пору, какую требовала наша природа и климат», - вспоминали многие. Особенно они страдали в первое врем после поступления в институт, ведь большинство росло в жарко натопленных помещениях, окруженные мамушками и нянюшками, слугами, готовыми выполнить любой каприз.
После утренней молитвы воспитанницы шли завтракать. Стол был простым и здоровым. Утром обычно давали по кружке сладкого чая с молоком и французскую булку. Обед состоял из трех блюд, ужин из двух. Считалось, что этого достаточно для растущего организма. Сами воспитанницы, вечно голодные, были другого мнения. Ученица столичного заведения писала: «Я долго не могла привыкнуть к институтскому столу. Все мне казалось невкусным. Особенно утром была неприятна подававшаяся какая-то бурда, называемая чаем или сбитнем. В 5 часов вечера, после классов, приносили большую корзину с ломтями черного хлеба с солью и бутыль квасу. Трудно себе представить, с какой поспешностью набрасывались девицы на этот хлеб». Что касается физического воспитания девушек, то в Уставе, составленном Бецким, говорилось: «Всякая излишняя нега вовсе изгнана быть долженствует». В спальнях и классах проветривали помещения, чтобы там был свежий воздух, печи зимой топили «с умеренностью», часто в помещениях температура не поднималась выше 16 градусов. Девочки страдали от холода. Белье менялось два раза в неделю, чистота была безукоризненная.

В хорошую погоду воспитанницы гуляли в садах, в плохую погоду – в особо отведенных местах. Была и элементарная гимнастика. Девочек ставили в ряд с линейками за спиной и заставляли делать «па» ногами. Считалось, что это упражнение хорошо для их осанки. Два раза в неделю были танцы, которые все любили, потому что можно было напрыгаться вдоволь.
В институте все было подчинено раз и навсегда установленному распорядку. Весь день был расписан по минутам, свободного времени практически не было. Оставалась лишь ночь: многие не засыпали, болтали, главное, читали романы, которые им читать не разрешалось. В институтах до 1860-х годов не было даже ученических библиотек, но, тем не менее, читали все новейшее, но со страхом быть застигнутыми врасплох.
Тем не менее, многим девочкам в институте нравилось. "Прелестные воспоминания! Счастливые времена! Приют невинностии мира! Вы были для мен источником самых чистых наслаждений! - писала смольнянка первого выпуска Глафира Алымова на склоне лет. - В свете <...> при всеобщем однообразии резко выдаются характеры девушек, воспитанных в наших заведениях, из них кажда имеет свой личный характер. Так называемая оригинальность, которую осмеивали многие, имела весьма хорошие стороны."
Итак, в 1776 году состоялся первый выпуск. Грандиозный праздник: великолепно обставленные публичные торжества, балы, маскарады, концерты, спектакли - продолжался не один день. Воспитанницам посвящались литературные произведения, были заказаны портреты лучших учениц. Портреты эти писал в течение нескольких лет, предшествующих выпуску, художник Дмитрий Григорьевич Левицкий.

Давайте познакомимся поближе с изображенными на портретах юными девицами.
И начнем с уже упоминавшейся Глафиры Алымовой, первой ученицы, награжденной при выпуске Большой золотой медалью, золотым шифром, ставшей фрейлиной. Тем более, она написала записки о своей жизни, опять став первой, первой из воспитанниц институтов, оставивших воспоминания.

Глядя на портрет, мы представляем себе, что жизнь этой роскошно одетой девушки в кокетливой украшенном белом платье старшего возраста ясна и безоблачна. Может быть, в то время она и была таковой. Девушка старательно училась, примерно вела себя, прекрасно игралда на арфе (была одной из лучших арфисток своего времени). Недаром именно с арфой изобразил ее художник.
Глафира Алымова, дочь отставного полковника-конногвардейца Ивана Акинфиевича Алымова, родилась после смерти отца, который благословил ее заочно и сам выбрал для нее имя. Мать, Анна Васильевна, даже не захотела взглянуть на своего девятнадцатогоребенка. И до года девочку даже ей не показывали. А еще через несколько лет крошку отправили в институт, где мать навестила ее через семь долгих лет. А при свидании сообщила, что разделила все свое состояние между сынвьями, ничего не оставив младшей дочери. Однако ребенок не озлобился. "В минуту доброта ее изгладила все внешние впечатления, а доверие ее развернуло передо мной трогательную картину добродетели, борющейся с несчастием. Горемоей матери еще сильнее привязало меня к ней; я дрожала при виде страданий, исказивших ее благородные черты", - писала в воспоминаниях Глафира Ивановна.
Вскоре девочка стала круглой сиротой. Еще в первые годы пребывания Глафиры в институте на нее обрати внимание И.И.Бецкой, человек одинокий, казалось, в этой девочке он нашел дочь или внучку. Тем более, ей он говорил, что обещал ее покойной матери опекать сиротку.

И она, чувствуя его любовь, особенно была к нему расположена. Но в этой идиллии оказалось не все так просто. Бецкой задумал воспитать из Глафиры жену. Ведь он был человеком эпохи Просвещения, деятели которого были убеждены, что "человеческая глина" подвластна воспитанию и из нее можно сделать все, что захочешь. Вот и Бецкой решил вылепить себе такую женщину, какую он не находил в обществе за всю свою долгую жизнь.

Однако старик задумал жениться на девушке, которая была младше него более чем на 50 лет. Как вспоминала Глафира Ивановна, Иван Иванович поставил перед ней дилемму: "Кем Вы меня хотите видеть - мужем или отцом?" Она отвечала, что отцом.
Поэтому главной его целью было помешать Глафире принимать ухаживания других кавалеров, ведь "многие искали <ей> нравиться."
Вокруг девушки развернулись интриги. Поняв, что один из кавалеров, А.А.Ржевский обратил на себя внимание его подопечной, Бецкой старался внушить ей отвращение к замужеству. Как пишет Глафира Ивановна, если бы Бецкой действовал прямодушно, она, наверное, согласилась бы стать его женой. Но, очевидно, боясь навлечь на себя неудовольствие императрицы, Бецкой не решался жениться. Еще одному претенденту на руку Алымовой, графу Брюлю, покровительствовал великий князь Павел, искренне расположенный к бывшей смольнянке, которой симпатизировала его первая жена, великая княгиня Наталья Алексеевна. Алымова состояла фрейлиной при его второй жене, великой княгине Марии Феодоровне, которая, видимо, ревнуя к привлекательной девушке своего мужа, часто заставляла ее страдать. Тем более, что Бецкой пытался очернить Глафиру Ивановну перед двором, выставив неблагодарной.
Наконец, устав от интриг и разочаровавшись в придворной жизни, в 1777 году восемнадцатилетняя Алымова обвенчалась с Алексеем Андреевичем Ржевским, небогатым и немолодым вдовцом. Императрица покровительствовала этому браку.

Алексей Андреевич Ржевский

Выйдя замуж за А.А.Ржевского, Глафира Ивановна попала в литературную среду. Один из самых просвещённых людей того времен, Алексей Андреевич был писателем, членом Российской академии. Стихотворения его (элегии, стансы, мадригалы и другие) печатались в "Ежемесячных Сочинениях", "Трудолюбивой Пчеле", "Полезном Увеселении" и "Свободных Часах" (1759-63). В 1769 году Р. написал трагедию "Смердий и Прелестна", оставшуюся ненапечатанной. Писать стихи он не переставал до конца жизни. Отдельно напечатаны оды его на день восшествия Екатерины II и на день восшествия Александра I . Долгие годы Алексей Андреевич был дружен с поэтами И. Дмитриевым, Херасковым и Г. Державиным, который посвятил супругам Ржевским одну из своих духовных од - "Счастливое семейство", где так воспел Глафиру Ивановну:
В дому его нет ссор, разврата,
Но мир, покой и тишина:
Как маслина плодом, богата
Красой и нравами жена...
Там есть строки и о детях Ржевских (их было пятеро: старшая дочь Мария и четверо сыновей, носившие имена Александр, Павел, Константин и Алексей)
Как розы, кисти винограда
Румянцем веселят своим,
Его благословенны чада
Так милы вкруг трапезы с ним.
Супруги действительно жили мирно. Глафира Ивановна была дамой светской, обходительной. Она сумела трезво оценить то, что получила, и умно старалась преумножить то, что имела. У А.А.Ржевского не было большого состояния, и их материальное положение зависело от его служебной карьеры, которая складывалась вполне успешно: Алексей Андреевич стал камергером, сенатором, действительным тайным советником, имел награды. Хотя в 1800 году все-таки попал в опалу и был смещен с должности императором Павлом.
Скончался А.А.Ржевский в мае 1804 года, после 27 лет брака.
Глафире Ивановне Ржевской было тогда сорок шесть лет. Дети выросли (младший умер во младенчестве). Дочь была замужем за Николаем Свистуновым (ее старший сын Петр стал впоследствии известным декабристом).

Петр Николаевич Свистунов, внук Г.И.Ржевской

Кстати, с замужеством дочери связан интересный эпизод, как нельзя лучше характеризующий придворные нравы того времени. Император Павел пожелал, чтобы свадьба фрейлины Марии Ржевской была в Павловске, велел сделать роскошные приготовления. Но придворные интриганы, желая поссорить Ржевских и Свистуновых с императором, сделали так, что те приехали в Павловск на два часа позже. Разгневанный Павел приказал "отрешить от должности" Ржевского, Свистунова и его отца, отказался присутствовать на свадьбе и не пустил туда никого из приглашенных. Глафира Ивановна отказалась выходить из церкви, пока все не разъяснится. Так и случилось, но Ржевские прекратили всякие сношения со двором.
Н. П. и М. А. Свистуновых были два сына — Петр и Алексей, а также четыре дочери. Они — в шестом колене братья и сестры А. С. Пушкина. Урожденной Ржевской была мать бабушки поэта, Марии Алексеевны, в замужестве Ганнибал. О знакомстве с младшим, Алексеем, Пушкин поминает в одном из писем.
Женился Алексей Николаевич на графине Н. Л. Соллогуб, которой незадолго до ее брака увлечен был Пушкин, посвятившей ей стихотворение. Весьма вероятно, что знаком был поэт и со старшим братом, будущим декабристом, хотя свидетельств этого нет. Во всяком случае о родстве своем со Свистуновыми он знал, что позволяет отнести имя Петра Николаевича к «братьям», упомянутым поэтом в письме к Вяземскому по поводу сосланных в Сибирь.

Двадцатидвухлетний корнет кавалергардского полка, руководитель петербургского филиала Южного общества, и член Северного Общества Петр Свистунов в 1826 году был сослан на 15 лет в каторжные работы. В Москву вернулся в 1856 году. Мать, Мария Алексеевна, дождалась его возвращения, она скончалась в 1866 году.
А в 1867-м Петр Свистунов поселился в скромном доме в Гагаринском переулке. Там у него в гостях бывал Лев Толстой, собиравший материалы для романа о декабристах.

Сейчас дом Свистунова "реставрируют". Неизвестно, чем это кончится.

Вернемся, однако, к Ржевским. Еще один характерный штрих. Старшие сыновья Ржевской Александр и Павел служили в элитном лейб-гвардии Семеновском полку. В 1801 году Павел Ржевский на дворцовом маскараде был взят под стражу и брошен в каземат по смехотворному обвинению: во время полонеза танца он-де слишком близко приблизился к танцующему императору. И если бы не заступничество цесаревича Александра, не побоявшегося гнева отца, неизвестно, чем бы все кончилось!

Оставшись обремененной долгами вдовой, Глафира Ивановна через какое-то время решилась на новое замужество. Избранником ее снова стал человек образованный и небогатый, да еще не родовитый: Ипполит Макле, уроженец Савойи. Он переводил на французский язык басни Хемницера и Крылова, чем оставил свой след в истории русской литературы. Пришлось просить согласия на брак у императора Александра I, который пожаловал Маскле звание камергера.
Выйдя замуж вторично, Глафира Ивановна переехала в Москву. Здесь она и скончалась в 1826 году, похоронена на Ваганьковском кладбище. Ей шел 68 год.
А через сорок пять лет были опубликованы написанные по-французски в начале XIX века записки Ржевской, на русский язык их перевела правнучка Глафиры Ивановны, дочь декабриста Магдалина Петровна Свистунова.
И последнее. Из переписки Елизаветы Масловой: «… несколько дней назад ко мне обратилась Варвара Александровна Зыбина с просьбой посодействовать публикации записок ее покровительницы и приемной матери, Глафиры Ивановны Маскле. Глафира Ивановна, как вам, может быть, известно, в девичестве звалась Алымовой, а в первом браке носила фамилию Ржевская; она была лучшей в первом выпуске Воспитательного общества благородных девиц при Смольном монастыре и пользовалась особою любовью Императрицы Екатерины II, фрейлиною которой стала сразу же после выпуска. Эта замечательная во многих отношениях женщина решила на закате дней своих записать воспоминания о том, что она видела, чувствовала и испытала в жизни.
Я с большим интересом ознакомилась с предоставленной мне рукописью. Она разделена на три части: первая, «Вступление», кратко рассказывает об обстоятельствах рождения Глафиры Ивановны и о ее семье, вторая, озаглавленная «Одиннадцатилетнее пребывание мое в Смольном монастыре», повествует о жизни Глафиры Ивановны в Смольном, куда она была помещена семи лет. Что же касается третьей части, «Об отношениях моих ко Двору», то тут пока трудно судить, так как она еще не закончена; и Варвара Александрона не смогла дать мне удовлетворительного ответа на вопрос, станет ли эта часть последнею или же ее покровительница напишет также и часть четвертую.
Но даже в незаконченном виде эта рукопись прелестна. Глафира Ивановна представляет собою даму твердых нравственных правил, обладающую одновременно и здравым суждением, и глубоким сердечным чувством. Сделанные ею наблюдения отличатся точностью и тонкостью, а описания соединяют в себе правдивость и поэтичность».(1823 год)

Такова история девушки с арфой, первой смольнянки. Но целых 140 лет после первого выпуска, вплоть до октября 1917-го, когда воспитанниц выбросили из Смольного, среди девочек ходила легенда, что во время первого урока для новеньких смольнянки сходят с портретов Левицкого и, смеясь, подглядывают за новвновь прибывшими воспитанниками. И в это время всегда слышится тихий голос арфы Глафиры Алымовой.

Институт благородных девиц.

5 мая 1764 г. Екатерина II подписала указ об учреждении Воспитательного общества благородных девиц. Таким образом воплощался в жизнь план императрицы преодолеть суеверие веков, дать народу своему новое воспитание. Это учреждение должно было создать "новую породу" светских женщин, которые в том же духе воспитают своих детей, а те продолжат их дело, и в конечном счете цивилизуется все общество: смягчатся нравы, станут более одухотворенными интересы и потребности дворян.

Основное место в учебной программе Воспитательного общества уделялось тому, что считали необходимым для светской жизни: изучению языков (прежде всего — французского) и овладению прочими "дворянскими науками": танцами, музыкой, пением и т.д. Этих умений было тогда достаточно, чтобы иметь репутацию не просто образованных, но ученых девушек. Однако первостепенное значение придавалось другому. Основной целью было образование сердца и характера. Выработка «хороших манер и светского благородства» должна была помочь питомицам Воспитательного общества занять видное положение в обществе, чтобы воспитанная в них привычка к добродетели подняла его нравственный уровень.

Таковы были планы императрицы. От остального мира, погрязшего в «суеверии» и «злонравии», воспитанниц должны были защищать стены Воскресенского девичьего монастыря, в которых размещалось Воспитательное общество благородных девиц. Монастырь этот начал строиться еще при Елизавете Петровне на месте принадлежавшего ей Смольного дворца и был открыт одновременно с Воспитательным обществом. (Этой чисто символической ролью и ограничивалось значение монастыря для Воспитательного общества. В 1809 г. он был преобразован во Вдовий дом и окончательно упразднен в 1868 г.)

Иван Иванович Бецкой

Являясь в 1762—79 гг. личным секретарем Екатерины II, И.И.Бецкой стал инициатором создания и реформирования системы учебно-воспитательных учреждений. В 1763 г. он представил Екатерине II программный документ учебно-педагогической реформы — «Генеральное учреждение о воспитании юношества обоего пола», в котором были использованы идеи Я. А. Коменского, К. Фенелона, Дж. Локка, Руссо и др. В 1764 г. его план был утвержден Екатериной II, Бецкой получил полномочия для преобразования имевшихся и создания новых учебных заведений. Много лет он был попечителем Смольного института.

Первые смолянки. Продолжение следует.

Институт благородных девиц.

Их было много по России, институтов, где обучались девочки, вернее, благородные девицы, как было принято их называть. В отличие от пансионов, правила приема, система обучения, обычаи и порядки - все это в институтах строго регламентировалось. Институтки - это был особый социальный тип дореволюционной России.
С детства оторванные от семьи, быта, отличавшиеся повышенной эмоциональностью и чувствительностью, они часто служили объектом насмешек и карикатур.
Насколько все это справедливо? Все же, думается, есть в них, в этих благородных девицах, что-то загадочно-привлекательное для нас, живущих почти сто лет спустя упразднения самой системы таких институтов. И не случайно мы знаем незаурядных женщин, окончивших в свое время разные институты.
Это Александра Смирнова-Россет или Лидия Чарская, например.

Такой незаурядный человек, как Тютчев, отдал в институт двух своих дочерей от первой жены, Дарью и Екатерину.

Дарья Федоровна Тютчева, вторая дочь поэта, после окончания Смольного была пожалована во фрейлины.
Екатерина Федоровна Тютчева по окончании Смольного института жила в Москве у своей тетки Д. И. Сушковой. Здесь в 1857 — 1858 годах с ней встречался Л. Н. Толстой. Записи в его тогдашнем дневнике свидетельствуют о том, что в течение нескольких месяцев Екатерина «неотступно» занимала воображение Толстого.

Почему меня интересует эта тема? В детстве я жила в одном подъезде стандартного советского дома с двумя бывшими институтками.
Одна из них была древняя старушечка с идеально прямой спиной. Всегда подтянутая, в шляпке и перчатках даже летом, она, здороваясь, делала книксен и говорила по-французски, мило грассируя: "Bonjour, madame, или monsieur, или mademoiselle!" Она жила в своем далеком мире и редко реагировала на внешние раздражители.
Другое дело - Ольга Алексеевна. Она носила скромную фамилию Николаева. "Мы выжили благодаря невзрачной фамилии мужа", - шутила она. Институт благородных девиц ей окончить не удалось, да и потом не пришлось учиться : жили трудно, притом с такой анкетой, как у нее, и думать нельзя было об образовании. Всю жизнь на машинке печатала, деликатно правила ошибки в диссертациях и научных статьях. Образованнейшая женщина. блестяще говорящая на нескольких языках.
Она рассказывала, каким образом поступила в Екатерининский институт на казенный счет. Император Николай II, остановившись в ее родном городе, посетил госпиталь, находившийся в доме ее родителей. В благодарность за такую жертвенность (семья переехала в крошечный флигель), царь распорядился учить детей за его счет и захотел их видеть. Дома была только младшая, Оленька. Она рассказывала, что ни у кого больше она не видела столь чудесных глаз, таких добрых и грустных...
Проучилась в институте она недолго. Ольге повезло: ее забрали из института по болезни раньше, чем начались бои в Москве.
Помню, как подробно она рассказывала мне об институтских прическах: "Мы, младшие, носили три косички: две боковые увязывались потом с третьей, это было удобно, в глаза волосы не лезли. Средние носили две косы корзиночкой (и она умело формировала такую корзиночку на моей голове). А старшие делали прическу из одной косы..."
Милая Ольга Алексеевна! Давно Вас нет среди живых, а я все вспоминаю. Человек необыкновенной душевной чистоты и открытости. Муж говорил, что ее лицо говорит: "Обманите меня, пожалуйста..." Сколько было историй, подтверждающих эту формулу...
Однажды к ней в дверь позвонил человек. Она, думая, что он принес рукопись, сразу же его впустила. Не удивилась, когда он попросил накормить его. Был предложен ужин. Из деликатности она не торопила посетителя, не спрашивала его о том, что за рукопись он ей принес. Сомнения закрались лишь тогда, когда он захотел прилечь и отдохнуть... Вечером пришедшая с работы внучка застала такую картину: Ольга Алексеевна в недоумении сидит на кухне, а в комнате почивает странного вида человек. Дело вскоре разъяснилось: другая наша соседка, психиатр, разыскивала одного из своих больных, отпущенных ненадолго из клиники и не имевшего в Москве родных...
Вот такой она была человек, Ольга Алексеевна. "Виновато" институтское воспитание?
В общем, будем говорить об институтах и об институтках...

P.S. Жаль, но фотографий незабвенной Ольги Алексеевны у меня нет.
Продолжение следует

Социальные сети

Последние записи

У нас нашли

Спонсоры проекта

Читайте также

Последние новости

Читайте также

Последние новости

Читайте также

Последние новости

Читайте также

Последние новости