Наши любимые дети

Нас окружает так много непонятного и интересного. В круженье дней, в Мальстриме рутины вспоминаются события, айсбергами вторгнувшиеся на гладкий путь моего жизненного Титаника.
1993 год. Поехали мы с братом в лагерь «40 лет пионерии», что под Хвалынском. И вот, дождливым вечером в ночь на 13 июня, лежа в кроватях в дачке, мы с толпой таких же малолетних Фоксов Малдеров с ободранными коленками начали излагать свои соображения на счет того, что истина-то, оказывается, где-то рядом. Всплыла лагерная легенда о том, что каждый год, в ночь на 13-е, ведьмы со всего Поволжья вершат свой шабаш на Меловой горе (натуральная Брокенберг, ленинская лысина вершины в окружении кривоватых сосен до подножия), неподалеку от лагеря. Никто этого не видит, естественно, но на утро неизменно обнаруживается гигантское кострище. Байки становились все замысловатее и страшнее, а сердца все меньше и перемещались к нижним конечностям.
И вот, когда все стихло, а стрелки часов приближались к двенадцати, ваш покорный слуга проснулся от недвусмысленных позывов. За окном гремела гроза, узловатые ветки деревьев скреблись по стеклу костлявыми руками всадников Апокалипсиса… Шуршание ливня по крыше превращалось в шелестение тысяч крысиных лапок, прибежавших прямиком из Гаммельна чтобы отгрызть носы и другие выдающиеся части тела пацанам, покусившимся на запретное… Но в тот момент телесные позывы были еще страшнее. Пришлось выходить. Туалет находился метров за двести от дачки, в лесу, идти туда не хотелось. Не очень-то соображая спросонья, я выбрал ближайший куст и инициировал новый виток круговорота веществ в природе. И вдруг раздался жуткий вой, который начал быстро приближаться. Сверкнула молния, грянул гром, в котором явственно ощущался дьявольский хохот слетевшихся на шабаш чернокнижниц. Не помня себя от страха, я вскочил и понесся обратно в дачку. Ломясь в нее (а дверь естественно, открывалась наружу, противоположно моим усилиям), я спиной чувствовал то, что ощущали жители Роанока. Попав, наконец, в кровать, я смирил трепещущее сердце и уснул…
А на утро, стоя на общелагерной линейке и пошатываясь под ураганными порывами из возмущенной директорской глотки, призывающей кары небесные на неизвестного нарушителя, осквернившего центральную площадку, прямо около флага лагеря, я горделиво думал, что куда там Пушкину с его нерукотворным памятником, мой то побольше будет.
Гигантское кострище, кстати, спокойненько красовалось на Меловой горе, и с плаца его было замечательно видно…
2000 год. Закончив первый курс, мы направились на археологическую практику в Смеловку. Там было много интересного, но речь пойдет о совершенно невероятном случае. Как-то ночью лагерь проснулся от диких криков четверокурсников – лопатинских спецсеминаристов. Повысыпав из палаток, мы увидели странные пляшущие тени на раскопе, примерно в ста пятидесяти метрах от лагеря. Угловатый танец трехметровых фигур завораживал и заставлял ощущать себя ньютоновскими мальчиками, играющими камешками науки на берегу безбрежного океана истины, не имеющей ничего общего с написанным в книжках. И вдруг один из четверокурсников предложил сбегать посмотреть поближе. Из перваков вызвался я. Одна девочка вообще упала в обморок. Исследуя раскоп и, естественно, ничего не находя, я все-таки реально опасался провалиться в некую кроличью норку. После еще долго мы испуганные лежали в палатках, один татарин исступленно бормотал «Pater noster», мотивируя это тем, что он, дескать, древнее, чем «Отче наш», значит больше помогает…
Наутро мы узнали, что это был розыгрыш старших товарищей, сплясавших для нас в лучах фонариков. Многие не поверили.
Я давно не видел летающих тарелок. Давно не протягивал руку в темноту, пытаясь нащупать неведомое. Как-то не до этого.
Чудеса никуда не делись. Но поверить в них уже не получается.

Читайте также

Последние новости