Наши любимые дети

Медведи сидели за столом, Мишка бегал на улице. В углу пыхтел медовый кальян, в воздухе можно было вешать топор. Кругл уминал за обе щеки холодец, Артур грыз тыквенные семечки,  Шницель и Мордвиныч аккуратно нанизывали колбасу на вилку и методично жевали. Взгляды их не отрывались от золотисто-голубой штуковины посередине стола. Было благостно.

Шницель, дожевав кружок колбасы, сказал: «Меня не оставляет смутное чувство, что я тоже как бы помню эту вещь, тоже как будто из детства, и тоже слегка…». Мордвиныч пробасил: «Да я сколько смотрю - не могу понять чего это такое, вроде слева взгляну – как будто кусок золота лежит, справа  – на желудь походит, сверху – как галька синяя, а все вместе взглядом окину – так не пойми что! И так и хочется взять ее и потрогать, повертеть, погладить, и смотреть, смотреть, смотреть – что там под первым слоем проступает? Как будто вязь, или листва, или просто солнечные лучи прыгают…», - Мордвиныч, остановив поток слов, горестно потянулся к колбасе, чтобы успокоиться.

Артур собрал в кучку шелуху от семечек, сложил ее на салфетку и салфетку выкинул в ведро (оно традиционно стоит в каждом медвежьем доме - берлоге, пещере, норе или иглу  - неподалеку от стола – кто знает, когда у тебя кончатся припасы и вдруг захочется есть, а так ведро всегда под лапой…) и, поправив очки, задумчиво проговорил: «Со мной тоже творится нечто подобное, да, и как можно смело предположить, со всеми нами такое», - он оглядел компанию и все согласно закивали. «Моя первоначальная версия заключается в том, что этот предмет - часть коллективного медвежьего сознания, выражающая абсолютную медвежью общность. Иными словами, это что-то близко всем медведям, вне зависимости от места проживания; часть нашей культуры, именно поэтому мы испытываем невнятное чувство знакомства с ней».

Артур продолжал разглагольствовать, медведи ему внимали (только Мордвиныч все никак не мог успокоиться и жевал уже не колбасу, которой не стало, а мелко нарезанный сладкий лук и ломтики вяленой рыбы).

Кругл даже не пытался вдуматься в слова Артура, потому что надеялся, что сам вспомнит или поймет назначение и суть штуковины до того, когда придет нужда действительно разобраться в том, что объясняет Артур. У него перед глазами опять встал образ летнего лагеря. Только теперь он немного сдвинулся в сторону  и уступил место Запретному лесу. Круглу виделись крутые овраги, усеянные мелкими цветочками, с ручейком на дне; высокие кручи - там земля нередко обдувалась ветрами до камней, поэтому лазать было тяжело и приходилось когтями взрывать землю, еще больше оголяя ее; цепкий бурелом и жесткие колючки, если пробираешься через них один, то тяжело тебе будет не упасть, а вдвоем все же легче; паутина между стволами деревьев - от нее никак не уберечься, поэтому шли гуськом – паутину сметал на себя первый, зато остальным шлось спокойнее, менялись по очереди; мягкий ковер из палых листьев, который так хорошо заглушает шаги, и объединяет звуки леса в неразличимый гул. В тайге тихо и спокойно, все происходит в гулкой тишине… А ночь в лесу такая темная, только от золотисто-голубых камней идет свет, он тонко очерчивает контуры медведей, которые стоят у широкого с зелеными побегами пня и поют на старом медвежьем языке песню.

Кругл очнулся от сна. Артур укоризненно на него посмотрел и закончил речь: «Я думаю, корни надо искать в общем прошлом». «Вот именно, корни. Вот именно, корни! Артур, ты молодец! Да ты просто гений! Медведь и гений!» - Кругл порывисто наклонился к Артуру и с чувством обнял его. Артур порозовел от удовольствия - он-то думал, что Кругл его не слушал и заснул, а он, оказывается, каждое слово услышал и все-все понял!

Читайте также

Последние новости