Наши любимые дети

Небо тонет в закатном море.
Ветер считает золото листьев,
как жадный купец.
Ночь вносит в мир лампаду луны.
Тьма зажигает свечи звёзд.
В моих ладонях – слеза.
Она упала с неведомой высоты – мне в руку...
«Кто ты? Откуда?» – спросило моё сердце.
«Это капля моей крови!» –
прозвенел последний луч
умирающего дня.
Ночь, ревниво взмахнув синим бархатом плаща,
прошелестела: «Это капля
масла из моей лампады-луны!»
Сизый туман, свиваясь змеиными кольцами,
зашипел: «Это серебро,
что украсит траву на заре!»

В моей комнате – темно.
Только тихий сиреневый свет
Пролился из моих ладоней:
это – слезинка вздрогнула тёплым птенцом.
«Нет, я не кровь и не масло лампады-луны,
И не серебро, что сизый туман
Приносит в жертву рассвету.
Я – просто осколок,
Маленькая жгучая искра
Чьей-то печали...»

– Марико, почему ты не гасишь свет? Уже одиннадцать часов! Что ты делаешь?
Раздражённый голос матери, бесцеремонно ворвавшейся в комнату, заставил вздрогнуть. Девушка поспешно сложила листок, на котором писала, и спрятала между страницами книги. Миссис Гвен Дэвис – высокая, плотная женщина лет пятидесяти трёх, с уже несколько оплывшими чертами когда-то привлекательного, властного лица – протянула руку, и Марико безропотно отдала ей учебник, почти уверенная, что мать не снизойдёт до того, чтобы открыть его.
Раньше, когда папа был жив, они учились вместе. Но когда его не стало, мать выбросила все книжки, уверенная, что это была лишь дурацкая идея Джона, и что Марико с радостью перестанет забивать себе голову «всякой ерундой»...
– Японский язык? Опять?– широкие, чёрные с лёгкой проседью брови миссис Дэвис поднялись к вискам. – Где ты его откопала?
– В публичной библиотеке, – ответила девушка тихим и слабым голосом.
– Чем тебе плох английский, чтобы учить ещё и эту тарабарщину? – Миссис Дэвис, как обычно, не стеснялась в выражениях. – Впрочем, это в тебе, наверное, всё-таки кровь говорит... Но уже поздно. Пора спать, ложись.
– Да, мама...
Миссис Дэвис небрежно бросила учебник на стол и выключила люстру. Комната утонула в полумраке, едва разгоняемом светом настольной лампы.
Когда дверь закрылась, Марико со вздохом поднялась из-за стола, отыскала в книге листок, убрала его в коробку со множеством таких же – и снова задвинула её под кровать.
Переодевшись в сорочку, девушка выключила лампу и легла, но спать не хотелось. Извечная тоска не давала покоя. Необъяснимая грубость приёмной матери жила в сердце привычной, но от этого не менее болезненной занозой... Бывая в гостях у подруг, девушка не могла не видеть, что поведение миссис Дэвис странно. При папе она ещё сдерживалась и чаще просто игнорировала Марико. Но когда его не стало, вся злость и раздражение, копившиеся много лет, выплеснулись безудержно... Школьный психолог мисс Робинсон не раз предлагала обратиться в Опеку, но девушке была противна сама мысль об этом. И она терпела, утешая себя сначала тем, что скоро станет совершеннолетней, а потом тем, что может уйти в любой момент. Хотя, разумеется, пока она учится, уход был бы слишком проблематичным...
За окном стремительно гасли последние краски заката. Душная предгрозовая летняя ночь окутывала Майами. Марико перевернулась на спину, откинув со лба слипшиеся от пота пряди гладких, чёрных волос. Мрачно-оранжевый месяц, пробившийся в разрыв туч, заглянул в окно и слабо осветил круглое полудетское личико девушки с правильными, совершенно японскими чертами: маленький, мягко закругленный носик, красиво очерченные губы, гладкие, приподнятые к вискам брови. Палевый свет раздробился искрами в раскосых, но довольно больших и выразительных глазах Марико.
«Скорее бы дождь!» – подумала девушка, поднимаясь с постели, чтобы открыть окно. Маленькая хрупкая фигурка чёрным силуэтом вырисовалась на фоне призрачно освещённого фонарями стекла. Марико подняла тяжёлую раму и вдохнула ночной воздух, наполненный густыми ароматами цветов из небольшого палисадника, разбитого вокруг их коттеджа.
Девушка обернулась к темноте комнаты, собираясь снова лечь, но вдруг что-то бледно вспыхнуло у неё перед глазами. Марико подумала было, что это молния, но... вместо знакомых очертаний мебели прямо перед собой увидела почему-то улицу. Тёмные, смутные тени домов-коробок, какие во множестве теснятся в рабочих кварталах... Чуть впереди по тротуару бежала высокая девушка, одетая в ярко-красное облегающее платье. Её длинные, осветлённые до неестественно-белого цвета волосы растрепались, прилипли к щекам.
Марико замерла в недоумении, ещё не успевшем перейти в страх. Но в то же время – так странно... – она будто побежала вслед за блондинкой в красном, быстро приближаясь. Девушка обернулась, и Марико увидела искажённое от страха лицо, которое, наверное, было красивым, – но теперь в нём не осталось почти ничего человеческого. Свет единственного фонаря отразился в голубых глазах блондинки, полных невыразимого ужаса, парализовавшего и Марико в её комнате... Блондинка отвернулась, но тут же с размаху врезалась в кирпичную стену, которую не увидела в тёмном переулке в панике бегства. Марико, влекомая и скованная непонятной силой, приблизилась к этому дрожащему, вжимающемуся в стену существу, и дикий, звериный вопль взорвал ночную тишину, едва не оглушив её...
В следующее мгновение Марико снова осознала себя стоящей в своей комнате, задыхаясь и дрожа в истерике. Неожиданно острая боль пронзила виски, и девушка, вскрикнув, осела на пол, теряя сознание...
– Марико! Марико, очнись!
Знакомый голос выплыл из тумана, и в ту же секунду в нос ударил резкий запах нашатыря. Девушка открыла глаза и увидела над собой встревоженное лицо миссис Дэвис.
– Боже, как ты меня напугала! – произнесла она с упреком и уже сменившим беспокойство раздражением. – Что с тобой, с чего ты так верещишь среди ночи?!
Громкий, как и всегда, сейчас голос матери причинял острую боль. Девушка провела дрожащей рукой по лбу и проговорила срывающимся голосом:
– Девушка... блондинка в красном платье... Она убегала и... он догнал её!..
– Какая девушка?! – нетерпеливо отмахнулась миссис Дэвис. – Ты так пугаешь меня из-за какого-то сна!
– Это был не сон, мама, – слабо возразила Марико, от ошеломления плохо понимая, что не найдет сочувствия. – Я не спала. Я встала, чтобы открыть окно, и тут увидела...
– Перестань твердить мне об этом дурацком кошмаре! – перебила, почти не слушая, миссис Дэвис. – У тебя болит что-нибудь?
– Голова...
– Ну, так я и знала! – Она патетически возвела глаза к потолку. – Ты никогда меня не слушаешь! А я говорила: не сиди долго на солнце!
«Я же весь день была дома!» – подумала девушка, но у неё не было сил возразить вслух. Голова горела, будто сдавленная тисками. «О! Ну почему бы ей не говорить потише?!» – подумала Марико, уже не понимая смысла того, что продолжала выговаривать ей миссис Дэвис.
Наконец, она погасила-таки свет, и девушка осталась в темноте, заполненной болью и глухим биением пульса в висках. Промучившись с полчаса, Марико забылась тяжёлым беспокойным сном.
Наутро девушка проснулась совершенно разбитая. Её не оставляло странное чувство, будто произошло нечто очень плохое. Машинально повторяя слова утренней молитвы, – миссис Дэвис была католичкой, ревностной до бездумного фанатизма, – Марико пыталась понять, что же с ней происходит. Вчерашняя галлюцинация вдруг встала перед внутренним взором со всей ясностью, и она поразилась ощущению, о котором забыла поначалу: казалось, будто кто-то чужой и сильный завладел её разумом, кто-то, кто хотел, чтобы Марико была с ним и смотрела его глазами... Какой-то ужас... Она что, в самом деле сходит с ума?..
Позавтракав без аппетита, девушка вымыла посуду – это было её ежедневной обязанностью также, как уборка дома, покупка продуктов, стирка – и хотела уйти в свою комнату, но, проходя через гостиную, взглянула на экран телевизора, где шёл утренний выпуск новостей, и остолбенела. Ведущая криминальной хроники рассказывала о дочери известного миллионера, убитой нынешней ночью в трущобах, а в верхнем углу экрана ярким пятном выделялась фотография красивой белокурой девушки с закрытыми глазами и искажённым мукой лицом.
Марико почувствовала, как пол закачался под ногами, и с тихим возгласом опустилась в кресло.
– В чём дело? – обернулась миссис Дэвис. – Что с тобой?
– Эта девушка... – едва проговорила Марико. – Я видела её вчера!
– Что за чушь ты болтаешь? Как ты могла её видеть, если весь день просидела дома? Возьми-ка градусник: у тебя, похоже, жар.
– Да нет же, мама! – голос девушки даже теперь оставался слабым: она, кажется, совсем не умела говорить громко. – Я видела, как она убегала по тёмной улице. Там были многоквартирные дома. За ней кто-то гнался...
– Марико, что ты несёшь! – миссис Дэвис выглядела не на шутку встревоженной. – По-моему, тебе лучше прилечь.
– Но, мама...
– Я сказала, выбрось этот бред из головы! – раздражённо оборвала её миссис Дэвис. – Вообразит себе не знаю что... Иди и ляг в постель.
Девушка, чувствуя, как слёзы закипают на ресницах, вскочила и почти выбежала из гостиной.
– Но я же не сумасшедшая! – шептала она, сидя за столом и сжимая глухо ноющие виски. – Я видела эту девушку! Господи, никто мне не поверит...
Весь день Марико молчаливо выполняла домашнюю работу, и только бледность и затаённый блеск глаз, словно бы постоянно полных слёз, говорили о том, что девушка силится скрыть охватившие её смятение и страх. В дневном выпуске новостей она услышала, что двадцатитрёхлетняя Мэри Холлис была найдена утром в одном из грязнейших кварталов города с перерезанным горлом. Экспертами было установлено, что смерть наступила между одиннадцатью и двенадцатью часами вечера. На теле обнаружены множественные порезы, нанесённые острым оружием – скальпелем или бритвой.
До самого вечера Марико не могла отделаться от образа бегущей девушки... Перед сном, сидя над учебником японского, она тщетно пыталась сосредоточиться: мысли разбредались и путались от охватившего её отчаяния. Ещё тяжелее становилось от того, что совершенно не с кем было поделиться всем этим кошмаром...
В свои девятнадцать лет девушка полностью зависела от Гвен. Дэвисы удочерили Марико, когда ей не было ещё и года. Папа рассказывал, что Гвен не слишком хотела детей, но он настоял на удочерении, сам занимался всеми документами, супруге же пришлось только сопровождать его и оставлять подписи, где это требовалось. Взять именно эту девочку также было решением Джона. Папина сестра, не любившая миссис Дэвис, как-то проболталась, что Гвен долго ругалась с ним: какого чёрта она должна воспитывать азиатского выродка?! Но мистер Дэвис, обычно уступавший жене, в этот раз оказался непреклонен. Гвен пришлось смириться. Но она, по сути, так никогда и не простила мужа ни за его выбор, ни за упрямство.
Марико миссис Дэвис не любила, хотя та была тихим, робким и послушным ребёнком. Девочка с отличием окончила школу и легко поступила в Медицинскую школу Миллера при университете Майами. Марико не чувствовала призвания к врачебной деятельности, ей куда интереснее было изучать языки и литературу, но миссис Дэвис считала, что профессия врача выгоднее, и девушка, лишённая к тому времени поддержки отца, вынужденно подчинилась.
Марико часто с грустью вспоминала о нём. Мистер Дэвис умер от инсульта, когда ей было пятнадцать. Джон всегда много времени проводил с приёмной дочерью: он помогал ей с домашними заданиями, он объяснял, как лучше разрешить конфликт с одноклассницами, он брал её с собой на пикники к друзьям, учил плавать и стрелять из самодельного лука, он ходил на все её школьные мероприятия и учил танцевать, они часами болтали обо всём подряд; наконец, именно ему девушка доверила тайну своей первой влюблённости. Мистер Дэвис знал, что девочке не достаёт материнской ласки, но у затаившей обиду супруги имелись свои понятия о воспитании, и спорить с ней было бесполезно. Джон только изо всех сил старался сглаживать постоянно назревавшие конфликты и учил дочь относиться к матери снисходительно и терпимо.
После смерти отца Марико окончательно замкнулась в себе, скрывая боль одиночества так же, как прятала от миссис Дэвис свои стихи. Джону нравилось читать их, он даже изучил ради этого несколько книг о поэтике и стихосложении, многое из них пересказал дочери и часто давал дельные советы. Но миссис Дэвис считала поэзию пустой тратой времени, и от неё девочка пряталась.
Сегодня же Марико было не до стихов. Погасив свет, как требовала миссис Дэвис, в одиннадцать вечера, она легла, но подушка жгла лицо, волосы душили, обвиваясь вокруг шеи, тишина угнетала. Электронные часы на столе показывали 23:25. Девушка села в постели в смутной тревоге, и – всхлипнула от застившей зрение бледной вспышки...
– Нет, нет!
Марико затрясла головой, сжимая виски тонкими пальцами, но комната расплывалась в белёсом тумане, колыхаясь маревом миража. Перед глазами снова встала ночная улица, но на этот раз – ярко освещённая, с высокими вычурными оградами. Марико зажмурилась, но видение не исчезло, завладев её сознанием.
Там, вдоль оград, бежала девушка, одетая в легкий молодёжный сарафан. Марико почувствовала, что слегка задыхается, будто это она сама догоняет незнакомку, которая, услышав шаги совсем близко, затравленно обернулась. Побелевшее юное личико скривилось почти в детской гримаске испуга, в огромных синих глазах стояли слёзы, тёмные волосы упали на влажный лоб... Ей было не больше пятнадцати...
Внезапно странная, чуждая всей её натуре злоба охватила Марико, и она тихо застонала. Это было не её чувство!
– Я не хочу!.. – выговорила Марико умоляюще.
В следующее мгновение она увидела, как огромная мужская рука протянулась к убегающей девочке и, схватив за волосы, рванула к себе. Девочка взвизгнула, и её вопль слился с криком Марико, вне себя вскочившей с кровати, сжимая руками готовую взорваться от боли и ужаса голову.
Миссис Дэвис, разбуженная криком девушки, вбежала в комнату и, включив свет, нашла Марико без чувств на полу.
Очнувшись через пару минут в своей постели, девушка посмотрела на мать огромными перепуганными глазами и прошептала:
– Я снова видела это!..
– Марико, успокойся, – произнесла миссис Дэвис неожиданно дрогнувшим голосом. – Всё уже прошло. Завтра мы сходим к врачу, а сейчас тебе нужно уснуть.
– К врачу? – удивилась Марико. – Но я не больна, мама...
– Тише, тише, деточка. Всё будет хорошо. Постарайся уснуть.
Ошеломлённая столь непривычным, почти ласковым тоном, девушка не нашлась, что ответить.
Миссис Дэвис погасила свет и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. «Она обращается со мной, как с сумасшедшей! Может я и правда?.. Но это слишком подробно для галлюцинации! – подумала Марико, зажмуриваясь.
Слёзы всё равно потекли по щекам от другой горькой мысли: «Так вот что нужно, чтобы она стала хотя бы приблизительно нежной!..»

Читайте также

Последние новости