Наши любимые дети

________________
Не знаю, помнишь ли - и застала ли вообще, но были в свое время многочисленные ковры-гобелены с разными сюжетами на, преимущественно, всякую гринписовскую тему. В пост-перестроечные годы их срочно начали вывозить на дачу, прятать в чуланы, сжигать, выбрасывать и прочее - как "символ всей возможной пошлости масс-искусства советской эпохи" (какое-то подобное определение встретил, кажется, у Пелевина) - но у нашего поколения, не заставшего или не запомнившего мерзостей застоя и перестройки, симпатичные тканые гобелены никаких общих ассоциаций, понятно, не вызывают. 
Сперва расскажу вообще обо всем этом, безлично:
Точной даты появления гобеленов, то есть, прежде всего настенных ковров, конечно, никто назвать не может - ибо довольно простая для изготовления вещь, доступная буквально-таки любому любителю рукоделия. Но конкретно название "гобелен" пришло из Франции, где в 1662 году была открыта королевская мастерская братьев Гобеленов - изделия из нее выходившие были довольно-таки элитарны и недешевы и предназначались, прежде всего, в качестве подарков. Краткую и драматичную историю настенных ковров, с подробной проработкой каждого упомянутого термина, можно прочитать у anastgal . А я - сразу в двадцатый век.
Не знаю, были ли настенные ковры с млекопитающим рисунком популярны еще в царское время, но появились они явно в первой половине двадцатого века - появились массово, импортируемые, преимущественно, из Германии. Приблизительный способ изготовления, как ручного, так и фабричного, можно увидеть все у той же anastgal .
Вкратце опросив родственников, я пришел к выводу, что да - ковры-гобелены-шпалеры в качестве едва ли не главного фетиша советской эпохи помнят все - но никто почти - откуда они появились в их домах. Видимо, их дарили - своеобразный такой подарочек, имхо, но о вкусах не спорят.

Так как штамповались они тысячами, никакой оригинальности гобеленов быть не могло - было порядка семидесяти всяких сюжетов - и по крайней мере половину из них я обнаружил, бегло проглядывая интернет. Причем многие явно были когда-то картинами - часто всяких неизвестных советских художников, чье, прости господи, наследие только сейчас, когда отвращение к made in soviet сменилось любопытством к антиквариату, начинает открываться. 
Но в количественном соотношении лидировали, конечно, олени. "Олени в Сосновом Бору", "Олени в таежных лесах", "Олени в сумерках", "Олени на рассвете-на опушке-на мшистых перелесках" и прочие многочисленные олени. Не знаю, почему изготавливающие и экспортирующие компании пылали такой страстью к оленьей тематике - может, в качестве патриотической нац-рекламы, показывали, что Россия и есть та страна из незабвенной песенки Аиды Ведищевой - "где сосны рвутся в небо, где быль живет и небыль". Может быть.
Кроме того, интересной особенностью оленьих гобеленов была их социально-рекламная направленность. То есть - почти что на всех оленьих гобеленах была изображена счастливая оленья семья, из четырех членов - mother-father-sister-brother. Куда более редким зрелищем была просто супружеская чета оленей, или, тем более, олень-холостяк или овдовевшая олениха с осиротевшими детками - нет, на гобеленах были изображены сплошь счастливые четырехзначные семьи, вроде "Нас двое - нам двоих", или какая там была соцреклама в поздние советские годы?..

Собственно, почему о них пишу: прежде всего, конечно, из-за "скребущегося в сумерках оленя" (у нас в газете недавно появилось одно стихотворение одной своеобразной барышни, начинавшееся словами "мимозы цвета маргариток", и в конце третьего четверостишия являющее (не ручаюсь за точность) "Раскрылся яркими цветами день / Скребется в сумерках олень" - довольно-таки весомое, пусть и нежеланное, достижение абсурдного юмора, переплюнуть которое мы пытались всеми прочими рифмами вроде "тюленя", "пня" и "бюллетеня" - безуспешно). Но и не только: знаешь, Н.Вл. сильно поспособствовала моему увлечению этой темой - да, как оказалось, олени действительно любят соль, и им действительно не хватает соли - они добела вылизывают специальные соленые камни и охотно попадаются на браконьерскую прикормку в виде крупных соляных кристаллов - совсем как рыбы.

Еще по поводу оленьих-гобеленьих - до внутреннего ремонта и перестройки в нашем дачном доме, на одной из его стен висел как раз такой гобелен, изображавший, если не ошибаюсь, оленей на водопое - "солнце убило джунгли на три дня полета" и все в таком духе. Два оленя (я не уверен, но кажется, мать-олениха и дочь-оленище) пили из узенького каменистого ручейка, папаша-олень смотрел на север, а сын-олененок, подняв голову, пристально глядел тканым карим глазом "в камеру". Еще один гобелен со схожим сюжетом венчал стену в соседней комнате.
Вот под таким вот семейством оленей я и спал несколько лет (т.е. летних каникул) - а перед сном унылым сонным ухом слушал рассказы - читала нам с кузеном, почивавшем на соседней кровати, бабушка - рассказы эти были, насколько я помню, из серии "в мире животных" - точно был "Бэмби", точно была какая-то повесть про волков, точно был какой-то прообраз фильмов про рысь-Кунака, словом, много всего. Разумеется, все это как-то оживало в воображении на этом гобелене - Бэмби я, например, четко отождествлял с этим внимательным маленьким оленем.
Все это - спустя, наверное, лет десять, в начале 08ого, вылилось в рассказ "Молодое лето" - ты ведь знаешь, я периодически пишу рассказы. Ну, не рассказ даже, а так, набросок-зарисовка, краткое, на полстраницы, повествование-воспоминание о лете, ночи и засыпающей девочке Дине - под монотонный голос бабушки, под гул шоссе, под комариный зуд и неуловимый, ощутимый только во время пауз при чтении - звон воздуха. Был такой очень милый рассказик, по настроению - вполне себе Дженис-Джоплиновский "Summertime", с разморенной летней ленью, послеобеденной полу-дремотой, голыми коленками и прочими атрибутами дачных летних каникул.



У нее была дача, куда они с братом уезжала на лето. Там с ними жила бабушка, в деревне под Малоярославцем. Дни там текли медленно, сонливо, в сладкой увядающей истоме, пленительной и божественно-скучной. Дина вставала поздно, подолгу сидела за столом, поглощая творог, покупаемый у бабы Ани из соседнего дома, слушала старый приемник, вечно стоящий у изголовья бабушкиной кровати, выходила гулять под вечер, и возвращалась в десять часов, когда бабушка уже укладывала Веню спать. Знойная деревенская вечность затягивала ее, неотъемлемая атрибутика деревень с колодцами, огородами и петухами дышала гармонией и здоровым деревенским меркантилизмом.

Но слаще всего были ночи. Дина, набросив на себя тяжелое теплое одеяло, долго лежала, вжимаясь в кровать, пока свет лампочки, свисающей на проводе с потолочной балки не сменялся тусклым светом луны. Тогда бабушка садилась между их с Веней кроватями, одевала очки и брала в руку книгу. Так были усвоены Маршак, Барто, Чуковский, а после Стивенсон, Линдгрен и Янсон. Но важен был даже не процесс изучения текста, а сама атмосфера, рождающаяся из тихого сонного голоса бабушки, тусклого блеска ее очков, сонного дыхания Вени и еле заметного, чуть-слышимого гула шоссе. Внезапная, волнующая дрожь прокатывалась по телу Дины, когда она просыпалась ночью от легкой дремоты, и слышала тихий, усталый голос бабушки. И тогда Дина снова закрывала глаза, дыхание ее замедлялось и она погружалась в сон, зная, что никогда не увидит, как бабушки встает с кресла, откладывает книгу и уходит спать. Наутро она уже будет в огороде, будет готовить им завтрак и ходить за водой.

Над ее кроватью висел гобелен, старый выцветший гобелен с оленями, олицетворение пошлости и убогой фантазии тех времен. Жизнь текла в своем размеренном ритме блюза шестидесятых, лето кончалось и наступало снова, а гобелен все висел. Далекие, скрытые в дымке тумана, пики гор манили к себе, река, сотканная из нитей всех холодных цветов, текла вглубь леса, а три оленя паслись на опушке, один из них, самый маленький, с только-только пробивающимися рогами, навеки поднял голову и так и стоял, не в силах шевельнутся. Он был символом прохладных летних ночей, чуткого, внимательного сна, сказок, монотонно льющихся в воздухе… Он был самим образом лета, ленивого и счастливого молодого лета, когда ее, Дины, жизнь, проносилась в грубо вышитых глазах маленького оленя, и не было во вселенной ничего, кроме гармонии, летнего зноя и ягод крыжовника, что бабушка соберет на следующее утро и поставит на стол в маленькой плетеной корзинке, запачканной ягодным соком.  

Последние новости