Наши любимые дети

Война и немцы. Этой народной присказке лет куда больше, чем большинству из нас. Но для меня, всегда доверявшего личным рассказам людей, прошедших через горнило войны, ее ужасы всегда вызывали чуть иные ассоциации.

Мы никогда в полной мере не осознаем, что за муки пережил наш солдат в те годы, а тем более в 42-м, когда пролитой крови под Сталинградом, казалось, было больше, чем воды в самой Волге.

Родная моя бабушка, Кочеткова Любовь Даниловна, без которой мы живем уже 10 лет, рождена была в сердце казачьих краев: в Серафимовичском районе Сталинградской тогда еще области.

Любови Даниловне было тогда, в 1942-м, было 17. Девичий благословенный возраст, но…

– Не время это было для невест, – вздыхала бабушка, доставая из прадедовского сундука затейливый набитый ажурью платок. Румынский платок. Символ той самой войны в отдельно взятой семье…

В том году на далеких подступах к Сталинграду бабы и подростки с малыми детьми (мужиков, почитай, не было в ту годину на хуторах вовсе) больше всего обмирали при звуки… грозы. То ли молниями хлещет боженька, то ли залпы ревут артиллерии – отличить невозможно.

Ближний тыл – это всегда полевой медсанбат, куда свозят кровоточащих солдатиков на чем придется, сгружают в хуторские избы попросторнее и оставляют на догляд умотанным докторам да медсестричкам. Гробов на всех отмучившихся и хватить не могло – скоро как 70 лет уже лежат служивые в братских могилах, хорошо если в простыни завернутые. Сотнями лежат под немудреными обелисками. На местах захоронений других несчастных воинов нет ни холмика.

…В разгар лютой зимы невольно сжались в кулаки натруженные женские руки казачек. Через хутора гнали пленных. Чуть живыми от простуд колоннами. Многими тысячами. Жалких, оборванных, обмороженных вояк сдавшегося генерала Паулюса. Шли, потупясь в мерзлую землю. Жестоко кашляли. Падали в изнеможении в сугробы, дожидаясь избавляющей от мук пули конвоира.

Как не суровили свои лица славянки, а ужасающие бесконечные колонны некогда бравых вояк злобы и ненависти вызвать никак не могли. Лишь прятали мамки куда подальше от улиц малых детишек, да рыдали по-вдовьи ночами в подушки, разглаживая похоронки.

Мимо хутора Голосского почему-то гнали сплошь румын. Эта чернявая цыганва, поставленная под штык Вермахта, была куда убожистее немцев. А уж как дружно, под тоскливо-протяжные карпатские причитания, помирали, не дойдя до Дона, тщедушные румыны... А ведь тоже чьи-то отцы да мужья!

Однажды, в такой вот румынский прогон, наша Люба стояла, глядя на шаткий строй пленных, кутаясь во что-то фуфаечно-валеночное.

– Мамко… Мамо…

Слово это, общепланетное, не требующее никаких переводов, вывело девушку из мыслей невеселых.

Брился юный солдатик, похоже, только в прошлой жизни. Ел примерно тогда же. Дистрофично моргая слезливыми карими глазами, он вытягивал одной рукой из собственного походного ранца что-то креповое, с бахромой, а другой рукой, дрожащей и синеющей, разлеплял себе губы, умоляя обменять красоту на жизнь.

От Любы, наверно, просто пахнуло в сторону пленного немыслимо вкусным, сводящим скулы в судорогу, хлебным духом. Люба работала в пекарне, меся тесто для фронта круглыми сутками, и потому пропахла им насквозь. Но досыта в тот год даже пекари не ели. Потому ломоть хлеба, спрятанный для младших за девичьей пазухой, не сразу лег в руку бывшего врага. Люба мотнула было головой по сторонам, мол, нет, не будет обмена. Но девичий глаз так и ластил платок, удивительное творение, плотное и размашистое, в которое можно было до пят завернуть взрослого человека. Заигралась негою душа, затеплились плечи от накинутой мануфактуры. Да благослови, господь, – не разгневайся!

…В морозную даль уходил солдатик, жадно вкушающий спасительный мякиш, долго еще стояла девушка Любушка на ветру, который ей теперь, под новой шалью, был ничуть не страшен.

Дома, пофорсив перед зеркалом, сложила она красоту до лучших времен в тяжелый сундук, хранивший сокровенности нескольких поколений. И лучшие времена настали! Постылую войну сменило счастье Победы, а потом уж и настоящее ухажорство, когда румынский платок, накинутый на стан, обняли руки моего деда.

Много лет спустя нам, желторотым внукам, этот символ войны, этот искусный платок, ничуть не потускневший, не свалявшийся, был предъявлен во всей своей красе. С незатейливой историей впридачу.

– Кто знает, ребятушки, может я его тем хлебцем и спасла в тот день от смерти голодной. Может, выздоровел он, вернулся к себе домой и стал жить-поживать да бабушку вашу добрым словом вспоминать…

Согласно различным немецким источникам, под Сталинградом в плен попало 232 000 немцев, 52 000 русских перебежчиков (были и такие), около 10 000 румын, то есть всего около 294 000 человек. Вернулись домой, спустя годы, лишь около 6 000 военнопленных, из числа попавших в плен под Сталинградом.

Читайте также

Последние новости