Наши любимые дети

Я прекрасно знаю, что все возвращается на круги своя. И опять уходит с кругов… и возвращается снова… Как приливы, как набегающие волны. Рассеиваются, тают вдали… и опять надвигаются старые обиды и странные непонятки… заблуждения и объяснения на них сменяют друг друга, как облака…

 Я к этому привык, я не робщу, даже когда от этого становится грустно. Невозможно открыть душу пустоте, и невозможно рассказывать историю неподвижному камню. Ведь даже мрачный дуб из «Войны и мира» отвечал отчаявшемуся князю едва заметным качанием ветвей. Молодой автор в этом отношении куда более уязвим. У него нет и, возможно, никогда не будет, внимательной аудитории, готовой слушать. Он вынужден говорить в пустоту перед собой. Или создавать воображаемого слушателя – лупоглазого или едко прищуренного, глуповатого кивалу или настороженного циника… Это неважно, воображаемый слушатель, каким бы он ни был, обладает одним существенным преимуществом – он всегда даст договорить до точки. По сути, конечно же, автор беседует сам с собой – кого же он еще может выдавить из собственного подсознания?

 Себя не обманешь. Даже если обманываться рад – все равно не обманешь. У кого-нибудь из этих двоих не хватит на это пороху. Или умения врать не хватит, или кредит доверчивости будет исчерпан. Именно поэтому первые произведения будущего писателя (пока еще лишенного высокой трибуны) – обычно самые пронзительные и честные. Лазарчук, например…

 Работая для себя – пишешь ту книгу, которую хотел бы прочитать, да нету… (копирайт – он же)… Потому и пишешь – без обиняков. Переходя к сути – я так пишу. Стараюсь, по крайней мере. Без обиняков… Хрена самому себе врать-то?…

 Все человеки разны… По разному пробежали через жизнь, с разных сторон ее поглядели. Кто-то лишь с парадного успел полюбоваться, а кого-то, уж извините… - затащило в темную подворотню, и насмотрелся он на изгвазданную кровями стену. Для кого-то и «Три мушкетера» - красивая сказка. Сверкающие пируэты шпаг, изысканные эстопады. И для этого кого-то последней точкой в изысканном мушкетерском поединке будет стремительный выпад… Нарочно поставил многоточие. Почему? А потому что – далее для читающего о мушкетерах начинается сумеречная зона неизведанного. И каждый из читающих ощутит разное послевкусие сцены… для одного все так и закончится выпадом и «Три мушкетера» останутся красивой сказкой об искусных фехтовальщиках…  Другому вот проходилось держать настоящую шпагу в руке, и сцена для него продлится чуть дальше многоточия – ощутит он тугой удар по кисти, рывок гибкого лезвия и мгновенную, расслабляющую усталость натруженной руки, которую за мгновение до укола он запрещал себе чувствовать… А для третьего, которому приходилось резать живое и визжащее (пусть не человека, а лишь ежеосеннюю свинью, приносимую в жертву богам холодильника) – многоточие отодвинется еще дальше, дав успеть почувствовать короткое сопротивление протыкаемой плоти под острием… и паническое содрогание плоти под пальцами… И этот, третий, знает – душа безымянного гвардейца кардинала, пораженного в самое сердце хладнокровным и учтивым Атосом, не отлетает светло и бестрепетно. Просто потому, что душа никогда не покидает тело легко – без хрипа… без клекота… без гримасы мгновенной и мучительной боли… И неважно уже, сколько человек ты убил… Но свое первое тело, дергавшееся под коленом, ты никогда не забудешь…

 Если сам вам шпагу дал,
Как могу остановить я…

 Современное стрелковое оружие столь мощно и надежно, что прям таки выбивает из человека душу. Часто душа и почувствовать-то ничего не успевает. Но, даже когда противник упал, еще несколько мгновений в воздухе висит аэрозольное облако его крови… Многим это страшно… и многим это страшно неприятно. Зачем писать о таком? Смакование, должно быть…

 Смакование?… Я так злюсь, что воздуху не хватает. На вопрос «зачем?» мать его, все ответы есть у Воннегута. Его «Бойня номер пять» самое начало, пожалуйста…

 У меня случился этот перелом, когда мне было пятнадцать. Я читал Роберта Хайлайна, которого достал в библиотеке в райцентре по случаю. «Пасынки вселенной», хорошая книга. И писатель хороший, никак не связан он с моим нравственным переломом. «Он пытался ударить Алана коленом в живот, но Алан увернулся и сбил Тайлера с ног, упав на пол вместе с ним. Мгновение спустя Алан встал и вытер нож о бедро.» Я молча и как-то даже опустошенно закрыл книгу, разглядев в первый раз в жизни очень явно это самое многоточие… За две недели до того в нашем селе зарезали учительницу начальных классов. Бывшую учительницу, она была на пенсии уже, но я помнил еще ее пальцы на своем ухе. История обычная для деревни – маленькая пенсия, торговля самогоном… один раз налила в долг и стала обязана поступать так и впредь, а отказы подпитый россиянин не понимает, и в ту ночь ее пришли резать… и все крыльцо было в крови, и весь двор, куда она убегала, и вся поленница, на которой пыталась спастись (паника чертовски нелогичные вещи заставляет делать), и даже верхушки штакетника, за который она держалась руками… А у нас ведь «Преступление и наказание» маячило впереди. Это вам не старушку процентщицу завалить, единым взмахом топора. Но, о Достоевском потом… если захочите… А пока был Хайлайн с его вытиранием ножа о бедро. Очень показательный вышел жест. Очень картинный. Многозначительный… Словно Хайлайн боялся, что я перестану сопереживать его герою-убийце, а потому опустил подробности. Но у меня этот герой вызвал жгучее желание плюнуть в лицо. Не за то, что он сделал (надо, так надо), а за то, что делает вид, будто ничего не произошло… Ничегошеньки… Вытер походя нож о бедро и дело с концом… Остался, мать его, чистым с головы до ног.

 Это потом, став старше, опытнее в делах житейских, и искушеннее в вопросах литературы, я понял, конечно, что зря тогда разозлился на Хайлайна – я слышал уже об авторской задаче, об изобразительных средствах, которые диктует сюжет. Я начинал чувствовать, как писатель подгоняет средства под задачи, как вычеркивает все то, что будет вносить сумятицу, отвлекать от главного. Да чего там говорить – я второй раз перечитал Достоевского, пытаясь в этом разобраться… И понемногу, как пьяный в тумане отыскивает на ощупь свою калитку, я нащупывал ответ на главную свою юношескую непонятку – чего это раскололся Раскольников… Ей богу, это не каламбура ради – объяснили нам в школе про говорящие фамилии на примере Грибоедова, мы с пацанами и решили, что наделил Федор Михалыч своего студента говорящей фамилией, имея сказать нам – прикиньте мол, пацаны, сразу – хватит ли мочи такую мазу потянуть, а если фамилие твое Раскольников, так нехрен и за топор хвататься… А тут – этакий поворот. Не ожидал, чего там говорить…

 И тема жестокости совсем другим боком ко мне повернулась. Испытание молчанием и очищение признанием…- я все-таки серьезно в это не верил, непонятную мне самому крамолу угадывал. Думал – не знал жизни Федор Михайлович, не шли ведь через его парадную этапные вагоны, не натягивали поводов овчарки, не получали при нем сизорожие мужики прикладом в зубы за один лишь косой взгляд. Мы-то, думал я, не из культурной столицы. Сколько свиней под нашим коленом уже хрипело. Смерть мы еще до юности успели вблизи посмотреть. Обычное дело – до выпускного еще не дожили, а уже одноклассников на кладбище зарывали. Но что-то было на его страницах, тревожило что-то, покоя не давало…

 Есть ли у страдания мера? Если есть – можно ли сравнить одно с другим? Почему когда в госпитале валяешься – балагуришь из-под гипсовой кожуры, а когда хорошего человека не стало – такая пустота внутри, хоть на стену лезь? Был бы писателем – написал бы про это, честное слово…

 Пятнадцать лет уже этой старой мысли.

 Моя дебютная фантастическая публикация состоялась в 2006-м. Ее я, если честно, во сне видел. До этого были уже не единожды публикации в «толстых», но не радовало. Приятно было – но не более. А вот когда «Уральский следопыт» ответил – прыгать хотелось до потолка. Первая фантастическая… Как любое девственное действо – без крови не обошлось. «Свидетели Апокалипсиса», которых я долго и безуспешно пытался пристроить, это жесткая вещь, я понимал, и обиды на отклонивших не имел, какие уж тут обиды… Но к великому облегчению моему, Лена Минакова, мой будущий и бывший друг, драгоценный мой человек, с которым профессия поссорила – не испугалась первых страниц, пропитанного кровью матраса…, и всех последующих – человека с откушенной челюстью… ладоней, увязающих в крови, как в глине… желтых зубов рассыпанных по полу… - не испугалась, отстояла, отвоевала, и напечатала…

 Я к первой публикации подошел в тридцать. Не инфантильный офисный сиделец, который смакует описания вывернутых внутренностей, ни разу в жизни их так и не увидев, честное слово… Пять переломов только на тех четырех пальцах, которыми сейчас печатаю. Не хочу, чтобы мне шили слово «смакует», ибо неправда… И слова «выебывается» - тоже не хочу… Шокировать никого не хочу и эпатировать тож… Скучно это, незачем. Просто сочиняя «Свидетелей», я разговаривал сам с собой, с воображаемым внимательный слушателем, слепленным из гулкой пустоты. А стало быть – не хрен стыдливо укрывать одеялом поле битвы. Себя все равно не обманешь. Все дело в авторской задаче… В той самой – есть ли мера? И – можно ли заглушить одно другим?… Жестокость – она ж от «жесткая кость» происходит, я правильно понимаю?… А если кость хрупка в чужих челюстях, а сердечная жила – наоборот, тверда и остра, как нож?… Можно ли и ее тоже мимоходом отереть о бедро?…

 Все по разному приходили к религии. Кто-то оставался в лоне ея, кто-то пожимал плечами и уходил прочь. Я вот – ушел. Услышал ответ батюшки незнакомому мне прихожанину… и ушел… «Не думай о тех, кому гореть в геенне огненной, думай о тех, кто спасется…». Не могу… Уважаю мнение, готов его признавать, но не могу… Странная крамола чувствуется мне в этих словах.

 Что до излишней жестокости «Свидетелей», так что ж… Ведь не напугать козла кочерыжкой! Кого не стошнит к середине повести, кого не отпугнут страдания плоти, идущие по нарастающей - те быть может, доберутся до предпоследней главы, где Круглоголовый, добровольно избравший шахматную доску Апокалипсиса своим последним приютом, кричит о своей боли. По мне, так это глава и есть самая жестокая часть текста – понимание, что как бы не трепыхался, все равно жизнь конечна. И, ребята, я жалею выдуманного мной Круглоголового за его неиссякаемую боль, и уважаю его выбор, уважаю его вызов – даже считая, что он, мягко говоря, неправ…

 Если уж всколыхнулось былое, давности пятилетней, сообщу в пространство еще раз, теперь уже в письменном виде:

 Есть ли мера боли – вопрос для меня открытый…

Прищемить палец дверью – не больно в общечеловечьих масштабах…

Потерять ногу – терпимо…

Даже угодить нечаянно мотней в сенокосилку – терпимо вполне, хотя и очень неприятно…

Есть на свете боль куда страшнее.

/конец январского тезиса/

И напоследок – стихотворение с названием «Жестокое». И поверьте, название соответствует.

Великая, великая чума…

Сквозь трубы, полные каминной сажи,

В дома проникнет, не заметив даже

Ни судорог ученого ума,

Ни блеска хирургических пещер,

Ни грохота смыкающихся ставен,

Ни прочих малопродуктивных мер,

Что мы решим ей противопоставить.

Бессмысленно жестокая зима,

Железные свои нахмурив брови,

Научит нас гаданию по крови.

И может быть, когда-нибудь сама

Ты, стоя у остывшего камина,

Куная губку в уксусный раствор,

Как давний позабытый разговор

Шкатулку матери или игрушку сына

Умершего - задвинешь дальше в тень и,

ни с кем об этом не заговоря,

Вдруг прекратишь в одно из воскресений

Лить парафин на мрамор алтаря.

Проходит все. Пройдет и этот грех.

Собрав необходимую ей жатву

Чума уйдет, забыв в груди зажатый

Меж ребер твой больной испуг. А тех

Кто был с тобой – их нет уже… И ты

К лицу их фотоснимки прижимая

Себе напомнишь тихо – "Я жива-я!"

Не вынеся подобной пустоты

Пружина мира заскрежещет вновь -

Побелка потолка… латанье кружев…

Хозяйство… Трудно быть одной… Любовь…

Ты будешь счастлива с каким-то новым мужем…

Но… оставаясь вечером одна

И видя, как вокруг толпятся тени,

Сгустив воспоминанья по углам…

Отравишь тем грядущее мгновенье -

Что вся твоя невнятная вина,

Нарочитым восторгом повитухи

Хотя и будет вытерта досуха,

Не будет все же им отменена.

Читайте также

Последние новости