Наши любимые дети

В круговороте о чем-то забываешь, что-то упускаешь. Что-то важное внутри как будто затирается, втискивается в дальние углы и стонет, так тихо, как умирающий ребенок без воды, потерянный в завалах после землетрясения. И вот ты находишь его. Делаешь шаг в эти развалины, идешь на звук, щупаешь в темноте куски стен, ржавые трубы, осколки стекол, шагаешь по кирпичам и находишь. Обнимаешь, прижимаешь к груди, плачешь, но совсем не знаешь, куда теперь идти, как выйти. Самое главное нашла, - думаешь ты, - нашла, нашла. А потом слышишь еще и еще, такой же тихий, одинокий, далекий плач. И как ты сюда попала, как бросила «что-то важное»? Зажмуриваешься крепко крепко. В голове мелодичные мотивы песен робких, но чувственных. Давай, а? Давай не будем, давай не будем садиться рядом и плакать. Просто, так просто, взять за руку и идти.                                                          

И как я не люблю эти сантименты, эти просторечные фразы не о чем, но как я все же с чувством и горячностью пишу их, как ограничиваю себя образами детей и развалин, словами о каком-то пути, о чем-то «важном».

Слиться бы вот, будто молекула, с потоком цинизма, и писать колкие сложные фразы, чуть заносчивые, попахивающие проскальзывающей грустью. Или уйти в нирвану романтизма, воспевая прекрасные формы бесконечной зимы с привкусом восторга счастливой молодости. Или надеть очки реалиста, записавшего на куске папируса жизненные догмы своей железной философии.

Но нет, требует бравый солдатик искристой души простоты фраз, ясности мыслей, образов детей и развалин, образов пути и неспешных шагов небывалой грусти по темным коридорам души. И как бы ни были архетипны все эти дети по углам, все эти кирпичи, осколки, темнота и мерзлота, тихий плач и вечная мелодия песен, падавших, как в колодец, с детства и по сей день в просторы необъятной памяти, они, так или иначе, будут напоминать о своем существовании. Старик никогда не станет бравым молодцом, ветхий дом не станет новым, сутулая бабка так и останется сидеть у разбитого корыта, плачущий ребенок перестанет плакать и начнет смеяться, кирпичи никогда не построятся заново, слезы будут высыхать, выжигая навсегда отпечатки их причинности, давая место новым, а путь всегда будет темным вдалеке. И всегда будет казаться, что ты держишь кого-то за руку, когда как на самом деле ты идешь один.

  И вот он прекрасный конец, завершающий весь витиеватый путь мысли, вот он, такой, казалось бы, апокалиптический, подводящий к раздумьям о бренности мира. Было б счастье только в этом. Но за концом, как правило, есть начало. И начало там, где его совсем не ждешь. И там, где еще минутой раньше, ты прощупывала себя на прочность в поисках маленьких детей своих незавершенных прошлогодних жизней, искала в развалинах прошлого застоялую жизнь, заваленную обломками, желающую вырваться и развиваться, подарила слезам образ, потрогала, словно руками, сидящие мирно в голове нечаянные архетипы, а идея пути и вовсе вновь заиграла банальными тусклыми красками, там вдруг появилась благодарность. И только через весь этот словесный этюд, через касание всех закоренелых образов, появляется новое, никем и ни чем не тронутое, не вспаханное красивое поле чистой души.