Наши любимые дети

Сидя за столом в теплой комнате, с приглушенным светом, с тяжелыми пыльными шторами, с надоедливым потрескиванием дров в камине, с блуждающими в поисках чего-то тенями, тенями, цепляющимися за обои, за рукав пиджака, легче и проще вспомнить о том, что у тебя нет никого по-настоящему родного, кроме твоей собаки, чем неожиданно вспомнить о ней.

Что, в сущности, я могу сказать о ней? Зеленое платье. Что оно скажет вам о ней? Какого оно покроя? Не знаю. Длинное. Да, длинное. Она была коварна. Как и все обиженные мужчинами женщины. То есть все, абсолютно все женщины: уже родившиеся, уже скончавшиеся и те, кто родится, чтобы умереть. Кто-то из них обижен на своих отцов, кто-то ненавидит своих братьев, кому-то успел насолить их дед (конечно, тут нет ничего удивительного, если кого-то из них додумались назвать в честь деда, воевавшего за свободу и равенство). И, конечно, ну, конечно, их обидели любимые мужчины. Те самые, с которыми они провели лучшие годы своей жизни; те самые, чьи поцелуи всё ещё помнят их губы; те самые, что их отвергли; те самые, которые и не подозревали о их любви, а иногда и о их существовании, а иногда и о существовании любви; те самые, что любили их и не понимали; те самые, что не хотели их понять; те самые, что обманули их, те самые, что не оправдали чужих глупых надежд. Те самые мы, к которым и я принадлежу. И если я пойду воевать за чью-то свободу и равенство и там где-то патриотично и героически окочурюсь, то мои полоумные дети точно назовут первенца, независимо от его пола, в мою честь. А это значит – существует вероятность, что прибавится ещё одна, не родившаяся пока женщина, которая будет меня ненавидеть. Таков мужской рок, судьба и не скроешься от неё никуда.

Сидя на крыше в свете ярких звезд, в свете круглой и глупой луны, пугаясь черной кошки, которая гуляет сама по себе, легче замерзнуть, получить инфаркт или палкой по голове, чем вспоминать и вспомнить о ней.

У меня есть чудный домик в деревне. Я езжу туда, когда хочу показаться самому себе и доказать всем окружающим, включая мою собаку, какой я хозяйственный, ловкий, свободный от цивилизации человек. Я возвращаюсь оттуда домой через больницу. Это уже стало предметом шуток моей собаки. Но в деревне слишком много высоких деревьев, скользких крыш, злых гусей и острых предметов. И сидя в кабинете, пока тебе накладывают гипс, зашивают порез или вправляют мозги, легче вспомнить о том как мама в детстве дула на незначительный порез, спасая от боли, или о том как ты подрался с сестрой, чем неожиданно острой болью вспомнить о ней.

Сидя в очереди к своему парикмахеру или дантисту, легче вспомнить о невыключенном утюге, побежать выключать его, на половине пути вспомнить, что ты не гладил сам последние девять лет, потому что, увидев, результаты твоих трудов, друзья посоветовали нанять себе домработницу. Так вот, легче вспомнить об этом, чем вспомнить и вспоминать о ней.

Сидя на подоконнике родительской ванной и выпуская на волю дым из сигареты, легче вспомнить как читал тут, закрывшись, потрепанный журнал с обнаженными, и иногда не менее потрепанными, красотками, как молил всех известных и неизвестных тебе святых, о том чтобы поскорее начали расти усы или хоть что-то наподобие них, о том как кричал сестре, чтобы она-глупая-и-жирная-корова перестала сюда ломиться. Легче упасть вниз головой с этого подоконника на колючие, но такие гостеприимные кусты неизвестных тебе цветов, чем вспомнить какое всё же она носила платье.

Легче вспомнить и вспоминать об этом, чем о ней, но я, как видно, не ищу легких путей.
И всю свою жизнь вспоминаю и буду вспоминать о тебе.

Автор
17.09.2011

Читайте также

Последние новости