Наши любимые дети

ОН

Я повёл её своим любимым путём…

По верху неглубокого овражка. В былые годы здесь, на его склоне, после дождя можно  было набрать небольшую корзинку белых и подберёзовиков.

Но в это засушливое лето склон овражка превратился в серый блестящий камень, с выступающими корнями берёз и елей.

Иногда среди травы, превратившейся уже на корню в экспонат для школьного гербария, попались мумифицириванные от жары сыроежки и лисички.

Ноги скользили по засохшей траве, и я иногда, неудержавшись, съезжал одной ногой на дно овражка, где оставалась хоть какая-то влага, хрустел под ногами трубочник, мотнув своей кудрявой головой, распространяя приторно-сладкий запах и вспугивая целое облачко августовских мушек, лакомящихся остатками настоянного, как хорошее вино, нектара.

Она сначала никак не хотела идти первой, но я, на правах старшего, сказал: «Дети и собаки должны идти впереди!»

Она засмеялась звонко.

Мой пёс Клинтон, в просторечии Клим, залился радостным лаем от знакомой ему фразы и побежал первым по хорошо известной ему дороге.

Спину мою оттягивал плотно набитый рюкзак.

Она, глядя на восторженного Климку, с радостью согласилась идти первой, сплела себе из берёзовой ветки венок и другой подобранной веткой играла с Климом. А он, заливаясь счастливым лаем и визгом, с удовольствием играл с ней, хотя видел её сегодня в первый раз…

Так мы и шли…

Худенькая и стройная девочка, чьи острые лопатки  на загорелой спине напоминали прорезавшиеся ангельские крылышки…

Её слегка вьющиеся волосы были собраны на затылке, и лишь несколько нежно вьющихся прядок, падали на шею, чуть скрывая игривую родинку на  красивой шее…

Стройные её ноги, покрытые, как и всё тело, розовато-коричневым кипрским загаром, поднимали во мне жаркую волну, переходящую в озноб.  Её тоненькие, словно точёные, щиколотки были перехвачены крест накрест изящными ремешками босоножек, нежные розовые пяточки мелькали у меня в глазах так, что начинала кружиться голова.

Я останавливался, хлопал себя по карманам, вспоминая на ходу, что сигареты и зажигалку оставил в бардачке машины. Она не выносила запаха сигаретного дыма…

Сэр, вы сентиментальны и…увы, староваты, чтобы угнаться за этой девочкой…

Она шла и шла, и лишь когда дорожка делала изгиб, вполоборота демонстрируя свой изумительный профиль, спрашивала кивком головы – куда же дальше?...

- Климка, веди!

Клим, делал несколько  восторженных прыжков, и мы устремлялись за ним.

 Мы шли к моей заветной поляне, где, как я надеялся, она снова станет моей, и я проверял, не выскочила ли коробка с обручальным колечком, которое я собирался надеть на её игрушечный пальчик.

ОНА

Какой он странный…

Какой же он всё-таки странный!

Мы познакомились в марте в Пушкинском музее, где я застряла у одной из своих любимых картин.

Мы разговорились… Погуляли уже по совсем бесснежной уже Москве.

И мне показалось, что я влюбилась… Или он?

Потом было лето… лето…

А вот сегодня он поднял меня  ни свет ни заря, велел взять с собой только «меня саму».

Мы оставили машину у какого-то деревенского дома и пустились в путь.

Даже не сказал, куда мы идем.

И вдруг – такой очаровательный лес. Ещё достаточно рано, и полупрозрачный туман стелется от леса над полем. Но Солнце постепенно выжигает его.

Сегодня последний день августа. Завтра мне идти в институт…

А всё лето…

Всё лето водил меня по ресторанам с изумительной кухней. По выставкам, на которые невозможно попасть с улицы…

Потом мы улетели на Кипр.

В Paphos.

Жили на чудной вилле вдвоём. За две недели я не увидела ни одного человека из обслуги. Но всегда был накрыт стол, убраны постели, а букеты в вазах благоухали, и наши бокалы всегда были полны...

Рано утром мы плескались в море, а ночью купались нагишом в подсвеченной морской воде бассейна, который был на вилле, занимались любовью в воде и на нагретых за день приятно шершавых плитках, выложенных вокруг бассейна. Он поливал меня красным сухим вином, собирая его потом губами с моего тела, слегка покусывая мои соски  и смеясь, что он перепутал их с виноградинками…

А в последний вечер бассейн на вилле искрился розовым шампанским. По периметру били фонтанчики бенгальских огней, а пространство над бассейном было затянуто сеткой с голубоватыми крошечными лампочками, напоминавшими звёзды….

Звучала моя любимая музыка.

 «Hotel California».

Я расслабилась в этой сладкой ванне, и только моё сердце «ёкало», в такт движений его красивого, мужественного тела, которое всё глубже и глубже проникало в меня…

Потом был сладостный полёт к звёздам, перехвативший дыхание…

Я очнулась в необъятном махровом полотенце, в котором он выносил меня из душа. Притворившись спящей, в крошечную щёлочку между век, я подглядывала за ним. Как феном он ласково и аккуратно укладывал мои волосы. Потом, осторожно распахнув полотенце, в которое я была завёрнута. Он нежно стал намазывать моё тело душистым молочком после загара…

Утром я проснулась от запаха кофе на столике у изголовья моей кровати.

В 12-00 у нас был рейс на Москву….

ОН  

…Тропинка привела нас на высокий берег речки, петляющей то по полю, то по лесу, пока не впадёт в Москву реку.

На этом высоком берегу – только сосны. Под ногами песок.

Я протягиваю ей руку, она визжит, и съезжает за мной по покрытому сосновыми иголками склону к небольшому заливчику.

А Клинтон уже носится по мелководью с восторженным лаем с какой-то палкой в зубах.

Здесь, у подножья вековых сосен, речка делает небольшую петлю. В образовавшемся заливчике из-под ног прыскают в тёплой воде верхоплавки.

Привязанная лодка, покачиваясь, скрипит и звякает цепью, которая намотана на вбитый кол.

Я расстилаю на песке полотенца. Вытаскиваю из рюкзака пакет со всякой снедью и  вкусностями, которые любит она.

Пока я занимался этими приготовлениями, она уже успела искупаться и улеглась на своё полотенце.

Она распустила свои чуть вьющиеся волосы, они рассыпались блестящей волной по её груди…

Она зовёт и играет со мною…

Я ныряю в прохладную речную воду, чтобы прийти в себя. Ныряю и ныряю…

А потом…

Ничего не было более сладкого в наших отношениях…

Я достал колечко, приготовленное для неё, опустил его в специально взятый с собой хрустальный бокал и залил розовым шампанским…

Надевая колечко ей на палец, я признался ей в любви…Она ответила мне тем же.

И засмеялась, стала крутить рукой и так и сяк, чтобы изумруд играл на солнце.

А потом прижалась ко мне и притихла, затаилась. Мне показалось, что она уснула…

Я гладил её нежные, чуть выгоревшие, волосы и , почему-то, грустил…

Время… Мне уже никогда не догнать её. Нас разделило время, которое склеить нельзя. Она - Свободный Ветер Любви, а я якорь старой забытой лодки, затянутой песком и илом своих сомнений, ревности... И почему я уже решил, что она – моя собственность? Нет, она, как песок, стекающий с моей ладони. Я так боюсь потерять её, словно верю в то, что сразу стану дряхлым стариком. Какие глупости лезут в голову!

Тёплый, ласковый ветерок ласкал наши тела в тот последний день лета. Лёгкая волна, набегавшая на берег, раскачивала привязанную лодку. Звякала цепь…

И остро пахло тиной, которой обросло днище лодки. Каждое покачивание привязанной лодки доносило до нас запах влажного речного песка…

Это был запах нашей любви.

ОНА

Я лежала прижавшись к его загорелому телу. Как странно…

Он первый мой мужчина. Он научил меня премудростям и ласкам любви. И никто из моих родных и друзей не знает о наших встречах…

Мне всего лишь 22… А ему 42.

Вот и морщинки уже прорезались на лбу. И серебрятся виски. Я чувствую себя скорее его дочкой, чем возлюбленной. Но, чем дальше, тем больше будет разница между нами. Господи, мне хорошо с ним, но я совсем запуталась.

Как здорово, что он уезжает на несколько месяцев. Я смогу проверить свои чувства.

Я засыпала на его руке и чувствовала резкий запах влажного речного песка.

ОН

Предновогодняя Москва сверкала и шумела. Сверкали разноцветными огнями ёлки на площадях.

Я нажал звонок у входной двери её квартиры.

Дверь открыла… она. Только очень постаревшая. Я сообразил, что это её мама.

- Здравствуйте, С наступающим! Я – Аркадий! А можно Любашу?

Дама изменилась в лице.

- Аркадий?...Люба здесь больше не живёт.

- А как я могу увидеть её?

- Никак. Люба замуж вышла и ждёт ребёнка. Она живёт у своего мужа. Не беспокойте нас больше, пожалуйста!

Она сделала ударение на последнем слове. И мне показалось, что она едва удержалась, чтобы не сказать мне лишних слов.

Дверь захлопнулась. Я оставил букет у её двери и пошёл пешком вниз, лифт мне был не нужен.

На каждой ступеньке я прощался с Любашей.

*   *   *

…Прошло несколько лет.

Опять первое сентября.

Переулок, в котором находится моя фирма, запружен машинами.

Я паркуюсь на свободном месте и выхожу из машины…

Первое, что я вижу, выйдя из машины, это Люба, помогающая выйти из машины своему сыну с необъятным букетом. Потом из машины выходит, очевидно, её муж со школьным ранцем в руках.

А я всё смотрю на мальчика и понимаю, что я его где-то видел.

Дурак! Какой же я дурак!

Видел, конечно, на своей фотографии за 1-ый класс в альбоме у матери.

Значит это….Мой сын?...

- Люба, - окликаю я её.

Она оборачивается, всматривается в меня. Какая-то тень бежит по её лицу…

- Вы обознались, - говорит она мне. И я понимаю, что я давно уже не существую в её жизни. Она даже не захотела, чтобы я знал о нашем сыне…

Вечером, когда переулок уже совсем пуст, я подхожу к своей машине, пищит сигнализация, и я берусь за ручку водительской двери, но мои пальцы нащупывают что-то в щели между ручкой и дверцей машины.

Мизинцем я аккуратно вытаскиваю это «что-то».

Это обручальное колечко, которое надел я Любаше на палец в том далёком августе.

Порыв ветра гонит по переулку жёлтые листья и приносит мне забытый запах влажного речного песка…

Запах нашей любви…

22 июля 2007 года.

Читайте также

Последние новости