Наши любимые дети

Первоначальное название "Меланхолия" значительно больше подходит.

Антуан Рокантен пишет дневник, потому что с ним произошла какая-то перемена и он хочет разобраться в ее сути. На него периодически накатывает Тошнота, он в ней вязнет - он видит, что у предметов есть сущность. И сам он существует. И все остальные существуют. И чтобы как-то оправдать свое существование, занимаются всякими делами - поют, бизнессменничают, продают и тд. Но обмануть-то они никого не могут - их существование никчемно, они по сути не отличаются друг от друга. Чтобы как-то оправдать собственное существование, Антуан пишет книгу о Маркизе де Рольбоне - человеке, принимавшем участие в убийстве Павла 1 и вообще серьезном интригане и персоналии, не блещущей красотой, но умеющей убеждать и очаровывать людей. В какой-то момент он это дело забрасывает. Без смысла существования он приходит к решению, что он становится "живым мертвецом".

Собственно, все это умещается в его собственной притче: Можно даже облечь это в притчу: жил на свете бедняга, который по ошибке попал не в тот мир, в какой стремился. Он существовал, как другие люди, в мире городских парков, бистро, торговых городов, а себя хотел уверить, будто живет где-то по ту сторону живописных полотен с дожами Тинторетто и с отважными флорентийцами Гоццоли, по ту сторону книжных страниц с Фабрицио дель Донго и Жюльеном Сорелем, по ту сторону патефонных пластинок с протяжной и сухой жалобой джаза. Долго он жил так, дурак дураком, и вдруг у него открылись глаза, и он увидел, какая вышла ошибка, -- и случилось это, когда он как раз сидел в бистро перед кружкой теплого пива. Он поник на своем стуле, он подумал: какой же я дурак.

** Маркиз де Рольбон был моим союзником:он нуждался во мне, чтобы существовать, я - в нем, чтобы не чувствовать своего существования.Мое дело было поставлять сырье, то самое сырье, которое мне надо было сбыть, с которым я не знал, что делать, а именно существование, МОЕ существование. Его дело было воплощать. Все время маяча передо мной, он завладел моей
жизнью, чтобы ВОПЛОТИТЬ через меня свою. И я переставал замечать, что существую, я существовал уже не в своем обличье,
а в обличье маркиза. Это ради него я ел, дышал, каждое мое движение приобретало смысл вне меня -- вон, там, прямо передо
мной, в нем; я уже не видел своей руки, выводящей буквы на бумаге, не видел даже написанной мной фразы -- где-то по ту
сторону бумаги, за ее пределами, я видел маркиза -- маркиз потребовал от меня этого движения, это движение продлевало,
упрочивало его существование. Я был всего лишь способом вызвать его к жизни, он -- оправданием моего существования, он избавлял меня от самого себя. Что я буду делать теперь?

Во время тошноты:
** Взять хотя бы движение этой красной руки, которая, спотыкаясь, подбирает карты: оно какое-то дряблое. Его бы вспороть и укрепить изнутри.

** Мои воспоминания - словно золотые в кошельке, подаренном дьяволом:откроешь его, а там сухие листья.

** Настоящие дамы не знают что почем, они любят красивые безрассудства...

** Когда я пьян, меня не рвет, но лучше бы уж рвало.

**-- Зашнуруй мне ботинок, -- жалобно попросила женщина.
-- Он зашнурован, -- не глядя, ответил мужчина.
Она разнервничалась. Руки, как громадные пауки, забегали
по блузке и по шее.
-- Говорю тебе, зашнуруй.
Он с досадой наклонился и слегка дотронулся под столом до
ее ноги:
-- Зашнуровал.
Она удовлетворенно улыбнулась.

Про портрет:
** Глаза Парротена, на которые я изумленно взирал, указывали мне на дверь. Но я не уходил, я сознательно решил проявить
бестактность. Когда-то мне пришлось в Эскуриале подолгу рассматривать один из портретов Филиппа II, и я знал, что, если
вглядеться в лицо, которое пылает сознанием права, через некоторое время пламя выгорает и остается пепел -- вот этот-то
пепел меня и интересовал.
Парротен сопротивлялся долго. Но вдруг глаза его погасли, картина потускнела. И что осталось? Два слепых глаза, узкий,
как сдохшая змея, рот и щеки. Бледные круглые детские щеки -- они выставили себя на полотне во всей своей красе. Служащие АСБ
и не подозревали об их существовании: им никогда не приходилось подолгу задерживаться в кабинете Парротена. Входя, они как на
стену наталкивались на этот грозный взгляд. Он то и прикрывал щеки -- белые и дряблые. Сколько лет понадобилось жене
Парротена, чтобы их разглядеть?

**У меня самого никаких неприятностей -- я богат как рантье, начальства у меня нет, жены и детей тоже; я существо -- вот моя
единственная неприятность. Но это неприятность столь расплывчатая, столь метафизически отвлеченная, что я ее
стыжусь.

** - Не могу понять, в чем дело: я видел молодых людей, которые не знали и половины того,
что знаю я, а видно было, что, стоя перед картиной, они испытывают наслаждение.
-- Наверно, притворялись, -- говорю я, чтобы его утешить.

** -- Быть может, вы мизантроп?
Я знаю, что кроется за этой лицемерной попыткой примирения. В общем-то, он требует от меня самой малости --
всего только согласиться навесить на себя ярлык. Но это ловушка: если я соглашусь, Самоучка восторжествует; меня тут же
переиначат, обработают, обойдут, ибо гуманизм подхватывает и переплавляет в единый сплав все возможные точки зрения. Спорить с гуманизмом впрямую -- значит играть ему на руку; он живет за счет своих противников. Есть племя упрямых, ограниченных людей, настоящих разбойников, которые всякий раз ему проигрывают -- любую их крайность, самое злобное неистовство гуманизм переварит, превратив в белую, пенистую лимфу.

** Люди. Людей надо любить. Люди достойны восхищения. Сейчас меня вывернет наизнанку, и вдруг -- вот она -- Тошнота.

** Они не хотели существовать, но не могли не существовать - вот в чем загвоздка.

про выигрышные ситуации:
**Так вот, как ты совершенно правильно вспомнил, я уносила эти тома на чердак. В них было очень мало картинок --
три-четыре в каждом томе. Но каждая занимала целую страницу, а оборотная сторона была чистая. Это производило на меня тем
большее впечатление, что на других страницах ради экономии места текст был набран в два столбца. Я любила эти гравюры
особенной любовью: я все их знала наизусть и, перечитывая какой-нибудь том Мишле, еще за пятьдесят страниц до очередной
картинки начинала ждать ее появления, и каждый раз мне казалось чудом, что она на месте. Тут была еще одна тонкость: сцена,
изображенная на картине, никогда не совпадала с текстом на ближайших страницах -- чтобы найти описание событий, надо было
забежать на тридцать страниц вперед. Должно же было в них быть что-то особенное, если именно их решили сделать
предметом таких немногочисленных иллюстраций.

Во всяком случае, то, как я себе их представляла. Это были ситуации, обладавшие редкими, драгоценными особенностями,
если хочешь -- стилем. Например, когда мне было восемь, я считала, что быть королем -- выигрышная ситуация.

Читайте также

Последние новости